Глубокая (avançado) осень — самая глухая (deserto) пора в Духове. Дождь и дождь целыми сутками. А перестанет (se cessar)— окутает (cobrirá) село туманная (enevoado) изморось (chuvisco), на десять шагов впереди ничего не видно. День, и без того короткий, в такую погоду короче воробьиного шага. На улице непролазная грязь (lamaçal). И все вокруг словно вымерло (deixou de existir). За день проплывёт по морю грязи почтовая телега, замрёт (parará) колокольчик около почты — и снова в селе ни души. Только телеграфные столбы, почерневшие от сырости, стоят, как немые сторожа, да уныло стонет натянутая (esticado) на них проволока (arame), навевая (trazendo) беспросветную (sem vislumbres de esperança) тоску (saudade). А ночи еще тягостнее (são mais penosas). Черные, непроглядные (indevassáveis), они тянутся целую вечность (uma eternidade). Выйти совершенно некуда. Да и нос высунуть в такую непогодь на волю не хочется.
Стёкла окон в квартире Веры Васильевны вторую неделю плакали. Плакала у окна с письмами в руке и одинокая хозяйка. В полумраке (penumbra) трехлинейной коптилки (candeeiro) близоруко всматривалась (olhava atentamente) она в слепые (pouco nítidas) строчки бисерного почерка (letra miudinha), верила и не верила, о чем в них сообщалось.
«Твой брат Саша в каземате крепости (casamata da prisão) начал харкать кровью (escarrar sangue), — делился (confiava) старик учитель с дочерью (à filha). — В таких условиях жизнь его на волоске (está por um fio). Случись что (se acontecer), я не знаю, как перенесё т (suportará) твоя мама страшное несчастье. Разлуку с тобой, лишения (privações) военного времени мы с ней переживали стоически (estoicamente), но это... У мамы участились (tornaram-se mais frequentes) сердечные припадки (ataques de coração). Хорошо еще, что я держусь на ногах (me tenho em pé). Ведь за ней нужен присмотр (cuidado)».
Как держался отец, раскрывало другое письмо, вернее, крик брата Саши о помощи. За несколько дней до смерти он сумел передать товарищам по общему делу (de causa comum) несколько строк из крепости. А товарищи нашли возможным переслать письмо сестре.
«Я трижды обращался с прошением непосредственно к прокурору окружного суда, просил отпустить меня до разбора дела (vista dos autos) на поруки (sob fiança), так как дома у меня не все благополучно (nem tudo corria bem), — сообщал Саша. — Безрезультатно. До меня дошло, что комендант крепости на каждом из моих писем накладывал одну и ту же резолюцию (lavrava o mesmo despacho): «Александр Васильев Климов обвиняется (é acusado) в государственном преступлении по важнейшим делам». И мои прошения дальше канцелярии (secretaria) крепости так никуда и не продвинулись (avançaram).
Я подал четвертое прошение и в знак протеста против такого отношения к моим просьбам пять дней тому назад объявил голодовку (declarei greve da fome). Я вынужден был так поступить. Восемь лет назад мои родители очень тяжело перенесли добровольный отъезд сестры на каторгу вслед за мужем. Мой арест окончательно подорвал (minou) их здоровье. При последнем свидании я не узнал отца, так он постарел и одряхлел (se tornou decrépito) . А что творится с матерью, я и представить себе не могу. «Просись у прокурора на поруки (sob fiança)! — молил (suplicou) меня отец. — С нашей мамой плохо». Лично для меня теперь все равно: жить мне осталось недолго. Но хотелось бы подготовить отца и мать к неизбежной (inevitável) развязке (desfecho). Сделайте, что вы в силах сделать!»
Друзья при всех стараниях (esforços) смогли добиться только того, что тело погибшего (falecido) государственного преступника (criminosos) было выдано родным для погребения (enterro). Мать не перенесла гибели (morte) сына. Дважды осиротевший старик учитель нашел еще в себе силы проводить до кладбища (cemitério) два гроба (caixões), видеть, как опустили их в могилу (sepultura) и бросить два комка земли (torrões). Когда загремели они о крышки гробов, у несчастного (infeliz) подкосились ноги (sentiu fraquejar as pernas). Люди подхватили старика, чуть не упавшего в могилу, и свезли в больницу. Через три дня и его не стало (ele faleceu), сообщали в третьем письме друзья Саши.
— Мама!.. Отец!.. Простите меня! — молила (suplicava) в слёзах Вера Васильевна. — Но если бы вы и живы были сейчас, я была бы бессильна (impotente) помочь вам!.. Я не могла бы приехать домой, утешить вас... На все мои просьбы, как и на Сашины, один ответ: «Жена ссыльнопоселённого. Отказать». Даже на похороны... — Она развернула две телеграммы, врученные ей сегодня, через полторы недели после их приема. — Если бы вы еще и об этом знали...
В сенях послышались шаги. Вера Васильевна торопливо сунула письмо в карман блузки, вытерла слёзы, подскочила к зеркалу. «Чтобы кто-то видел? Ни за что!» Но вошла своя, Степанида.
— Ай-ай-ай!.. Вера Васильевна, опять плакали? — обняла сторожиха учительницу. Она не знала, как у той разбережена (estava revolvida) рана. — Не терзайтесь-ка (vos atormenteis), милая, не воскресишь (se ressuscita), — начала утешать. — Кричи не кричи, как сегодня ночью в поле, никто не услышит. Пойдемте-ка, как и в те разы, в ночлежку, забудетесь (adormecereis) с ребятишками.
Да хоть надорвись в крике (mesmo que rebente a gritar) — кругом беспросветная (negra) ночь. Беспросветная над всей страной! И кажется одинокой: нет и конца этой ночи. Хватит ли сил до рассвета?
— Спасибо, Стеша, за добрый совет... Но сегодня... Нет, сегодня не могу.
Под окном послышалось чавканье копыт (cascos) по грязи. Вера Васильевна и Степанида вздрогнули, насторожились.
— Неужели они, как вчера?
— Нет, Стеша, каждый день с обыском не ходят, — успокоила Вера Васильевна и опять поспешила к зеркалу.
В окно легонько постучали. Степанида выбежала в сени. Вера Васильевна, сдерживая дыхание, прислушалась. «Вот не вовремя кто-то». Но когда из сеней донёсся хрипловатый голос Ореста Павловича и радостный Степаниды, бросилась в прихожую.
— Орест!.. В такую непогодь, ночью?! У тебя случилось что-нибудь?
— Раз ты дома, все в порядке, — успокоил Волоцкий, снимая одубевший от сырости плащ (capa) и теплую куртку.
Обе женщины поспешили на помощь. Вера Васильевна принесла стул, чтобы можно было разуться (descalçar-se). Степанида подала валенки (botas altas de feltro) и поспешила на улицу, завести лошадь в сарай, дать ей корму.
— Но что же, что толкнуло (impeliu) тебя приехать в такое время? — никак не могла успокоиться Вера Васильевна.
— У меня был обыск. Значит, и у тебя тоже. Очень боялся.
— Но ты же знаешь, что я осторожна.
— Как бы ни знал, а на сердце неспокойно, Вера. — Присели рядом на кровать. — Видишь ли, вчера ночью нагрянули (chegaram de supetão) не только ко мне, но и к кузнецу (ferreiro) Пеплову
в Дубровине.
— Не может быть! Арестовали?
— Нет. Ничего не нашли, — успокоил Орест Павлович. — Старик он надёжный (seguro) и осмотрительный (cauteloso). Но я боюсь, не доверились ли мы с тобой какому-нибудь легковесному (leviana) человеку? Мы же здесь людей недостаточно знаем.
Перебрали (examinaram) всех, кого направляли к кузнецу, — подозревать было некого.
— Да, — вздохнул в раздумье Волоцкий. — Я успокаиваю себя тем, что кузнеца потревожили (inquietaram) по другому поводу: сына его в Лесной арестовали. Однако, — предостерёг (preveniu),
— с Пепловым пока никаких общений.
— Я понимаю, Орест.
Посидели молча.
— Эх, жаль, в Духове нет у нас такого надёжного (segura) человека, — подумал вслух гость.
Вера Васильевна не ответила. Нет, ее не упрекал муж, она сама за собой чувствовала вину, что до сих пор не нашла такого человека. Да и не думала последнее время об этом: так ошеломило (aturdiu) горе. А оно опять охватило ее. И как ни крепилась(resistisse) , не могла сдержать слез.
Орест Павлович обнял жену.
— Верочка, успокойся! Нельзя так долго душевно болеть. И слезами ничего не исправишь.
— Я уже смиряться (resignar-me) было начала. Но... — Вера Васильевна вырвала из кармана злосчастные (funestos) телеграммы, передала мужу. — Орест! — хлебнула (sorveu) воздуха. — Могли не отпустить... Но вручить сегодня!.. Это бесчеловечно (é desumano)! — И разрыдалась.
— Успокойся, родная, не надо!.. От кого ты ждешь человечности? — Других слов утешения не было. Волоцкий, сам потрясенный такой жестокостью, дикой и ненужной, просил только об одном: — Но надо, родная, не надо!
И в этом «не надо» было столько горечи (amargura), что Вера Васильевна подавила свою боль.
— Не буду, Орест, не буду!.. Не вынесла... — заторопилась, глотая слезы. — Прости!.. Но ты понимаешь?.. Ночь, непогодь... Ночь без просвета (esperança), а тут...
— Знаю. Верю. Мне тоже бывает страшно одиноко, Вера, и так тяжело, что невольно оживают в памяти слова поэта: «Душно (sinto falta de ar) без счастья и воли!» —Волоцкий закурил. Рука его с цигаркой (cigarro) нервно подрагивала (tremia). — Утешает одно: поэт мечтал о буре, а мы накануне ее. — Он привлек теснее к себе жену, спросил: — Ты чувствуешь, как нарастают (intensificam-se) события? Расстрел (fuzilamento) ткачей в Костроме, отклик (resposta) на это в Иваново-Вознесенске, в Москве, в самом Петрограде! Могу порадовать новой весточкой. Начинаются волнения в армии! — Волоцкий рассказал о восстании на «Гангуте». — Это же детонатор в бомбе, Вера!
Когда постучала и вошла с самоваром Степанида, Орест Павлович и Вера Васильевна о чем-то оживленно разговаривали. Сторожиха заторопилась к себе, чтобы не мешать людям. Волоцкий преградил ей дорогу.
— Как ваш Павел Матвеевич? — спросил заботливо. — Скоро ждете домой?
Помолвка (esponsais) Степаниды и Павла давно была известна всем, но вдова вспыхнула (corou) вся, потупилась (baixou os olhos).
— К Покрову обещался.
Sem comentários:
Enviar um comentário