Не всегда легко переступить порог родного дома. Никто не ждал Степаниду в нем, лишняя будет. Знала: отец с матерью, как бы им ни было тяжело, не бросят упрека (censurariam). Но брат Федор точно переродился (transfigurou-se) после женитьбы (casamento ). Жена ему попалась скаредная (mesquinha), сварливая (rabugenta). «Настасья за паршивый (sarnento) гасник горло перегрызёт (discutirá )», — не раз жаловалась мать. Взял ее Федор перестарком (solteirona) из справного (abastada) дома. И под крышу Репьевых внесла Настасья ни на день (todos os dias) не затихающий (que não cessa) раздор (discórdia) — точно клин (cunha) вбила в узловатый (nodoso) кряж ( cepo) семьи. Кряж (cepo) nдал трещину (fendeu-se), но никак не мог развалиться (desagregar-se).
Клином (cunha) этим был раздел (partilha). Настасья, привыкшая в доме отца к лучшей жизни, не могла примириться (conciliar-se) с нуждой (miséria) многодетной семьи. Ей казалось, что стоит начать жить своим домом, как сразу будет достаток. Федору она не давала покоя, пилила (serrazinava) и днем и ночью: — Мы с тобой, Федор, ломим на дурака (fazemos de bobo). Шесть чужих ртов прокормить надо. А жрать кажинный (empanturrar todos) — давай да мало! Не насуёшься (enches-te ), — нашёптывала (cochichava ), как вдалбливала (inculcou). — Илья, брат-то твой, — жених, скоро свою в дом приведет. Феньке — двенадцать, а Надьке четырнадцатый пошел (completou treze anos).
Знамо (claro), отец и мать об их пекутся (desvelam-se), на приданое (dote) придерживают (guardam). Тебе во всем отказывают, а ты ломи.
Ночная кукушка перекукует (convence o marido). Федор на родную семью стал глядеть глазами жены. О том, что у самого двое маленьких и жена ходила с третьим, что с его ребятишками водились (brincavam) Фенька и Надька, забывалось. На своих братьев и сестер Федор стал смотреть с неприязнью (antipatia). А к отцу приступал:
— Выделяй (reparte ), я на тебя не работник! Наломился (cansei-me), хватит!
— Федька, то возьми в разум (entende isto): развалим (se desagregarmos) семью — по миру пойдем (mendigaremos) оба! — увещевал (exortou) отец.— Земли-то у нас — кур пасти. Поделим — ни тебе, ни мне. А избу на какие вши строить?
— Синик на мох поставим!
— А двор? А овин (secador para cereais)?
— Ну там как-нито.
— Вот то-то «как-нито»! А как с лошадью? Тебе хвост, мне гриву (crina)?
Слово за слово спор становился круче (brusca). Настасья вывизгивала (gritou):
— Федор-то с Волги принес эвон сколь деньжищ! Все как в прорву! На них лошадь купить бы можно! — Настя, — с горечью (amargura) упрекала (censurou ) свекровь, — в особицу (separados) жить — муж на плоты, (balsas), а сама в косулю (charrua) впрягайся (atrelas-te). А маленьких куда бросишь?
Но голос свекрови (sogra) не доходил до рассудка снохи (nora). Отец с сыном стучали по столу кулаками, матерщинничали. До мордобоя (a vias de facto) не доходило, но грозились. На другой день не разговаривали. В доме поселялся (instalou-se) покойник.
Степанида хорошо знала, что ее ждет в родительском доме. Шла она с узелком (trouxa) самой необходимой одежонки и караваем (pão) хлеба, завёрнутым (embrulhado) в бельишко (pano branco). Свекровь настояла (insistiu): «Со своим-то хлебушком (pãozinho ) смелей (corajosa) переступишь порог». Короб (cesta) с приданым (dote) у свекрови оставила: надёжней (seguro). «Поживу у тяти с мамой недельку, а там видно будет».
Против родительской избы остановилась в нерешительности. «Господи, никому-то я не нужна! Всем поперек дороги, везде лишняя. Неужели теперь одно: камень на шею да в Вилюгу?»
Дома ужинали. Степанида тихонько закрыла за собой дверь, перекрестилась на образа и стала сузелком (trouxa ) у рукомойника (lavatório), как нищая (indigente).
Мать сидела с краю (de lado) стола, обрадовалась и испугалась:
— Стешенька, проведать (visitar) пришла?
Степанида помялась (titubeou), проглотила душивший (que oprimia) ее ком (nó):
— Я от свекра совсем ушла, мама, — закусила губу.
— Как так совсем? — положил ложку отец и зажал бороду в кулак.
— Чего не поделили? — холодно спросил Федор. Илья, видя, как сестра виновато опустила голову, боясь, что она расплачется, толкнул (empurrou) Федора в бок.
— Не встревай (não te metas), щенок (fedelho), твое дело мушиное! — огрызнулся (rosnou) старший брат и сурово (severa) крикнул сестре: — Шашни (namoricos), поди, завела со свекром, свекровь-то и вымела (expulsou-te).— Федька, бессовестный (sem consciência), она родная сестра тебе, одна кровь! — заплакала мать.
Отец грозно покосился на сына. Тот отвернулся. Старик подошел к дочери.
— Не слушай, Стеша, его, дурака. Положи узелок да садись ужинать.
— Я ужинала, тятя, — солгала (mentiu) дочь.
— Садись без разговоров. — Отец взял узелок и хотел снести в передний угол. Но дочь ухватилась за узел. — Я сама, тятя.
На приступке лестницы на печку Степанида развязала свое добро, достала каравай, подошла к столу и присела с матерью на край скамейки.
Мать дала ей ложку. Нарезанный хлеб на столе кончился. Отец раскроил (retalhou) дочерин каравай.
Степанида взяла пол-ломтя (meia fatia) и зачерпнула (tirou) ложкой простокваши (coalhada): первое — толчёный (moída) лук с квасом — уже съели.
Настасья проводила взглядом ложку золовки (cunhada) от блюда до самого рта. Степанида потянулась было второй раз, но, встретив взгляд невестки (cunhada), положила ложку и отодвинула хлеб. Отец вскипел (encolerizou-se):
— Ты что, Настасья, с фонарём (lanterna) ей ложку-то в рот провожаешь?
— Не кричи, тятя! — заступился (defendeu) Федор за жену. — У нее свой хозяин (dono da casa) есть.
Степанида встала и ушла за перегородку (tabique), к печке. Отец оборвал (interrompeu) сына:
— Не хозяин еще! Под чужой волей ходишь!
— Мне твоя воля, тятя... — зарычал (pôs-se a rosnar), задохнулся (perdeu a respiração), не находя слов, сын. Он вскочил. За ним — Настасья. Грохнулась (desabou) скамейка на пол. Заревели (começaram a chorar) ребятишки. Отец с сыном затоптались (sapatearam ) среди избы, заорали (começaram a berrar):
— Смеешь кричать на отца?.. Смеешь?
— Смею!.. Все выкладу (desembucho)! Ты куда сплавные деньги дел (meteste)?.. Куда?
— Не твое дело... Я хозяин дома!
— На приданое (dote ) дочерям изводишь (gastas)?
— Мои дочери — твои сестры!
— Я на вас на всех не работник: у меня своя семья! Хватит!
— Пока одна семья!
— Развалить ее без обиды!
— Согласья на то не даю до поры!
— Дашь!
— Не дам!
— Заставим!
— На отца руку подымаешь?.. На отца!.. На отца!..
Загремела (caiu com estrondo) посуда со стола. Четыре лаптища (alparcatas) начали топтать (calcar ) глиняные (de barro) черепки (cacos). Захрустели (começaram estalejar), как скорлупа (casca), деревянные (de pau ) ложки (colheres). Отец и сын оплели (envolveram-se ) друг друга ручищами, грохнулись (desabaram) на пол, и две лохматые (desgrenhadas) головы покатились (rolaram ) от стола к рукомойнику (lavatório).
— Суседи (vizinhos )! — завыла (uivar) истошно (desesperadamente) в окно Настасья.
Свекровь оттащила ее (arrastou-a):
— Сор из избы выметаешь (roupa suja lava-se em casa)?.. На славу выводишь? Настасья оттолкнула старуху, вылетела в двери и побежала по деревне, надрываясь (rebentando) в крике:
— Суседи!.. Суседи-и-и!.. Отец сына убил!
Прибежали соседи, розняли (separaram) Репьевых.
У Степаниды не хватило духу (teve coragem) ночевать в избе или в сарае (celeiro)— ушла на огород (cerca ), в баню (banho de vapor), что черная вросла в землю по самое оконце. Бросилась на полок (tarimba), на грязную, влажную после недавнего паренья солому и замерла.
В полночь в бане скрипнули (rangeu) дверцы. Мать тихонько переступила порог.
— Здесь ты, что ли, доченька? Степанида не отозвалась, лежала не дыша. Мать еще окликнула (chamou). Тишина. Но материнское сердце не обманешь. Старуха, шаря (apalpando) в темноте, добралась до полка, наткнулась (deu com) рукой на живое.
— Слава тебе, царица небесная (rainha do céu)! — облегчённо (de alívio) вздохнула (suspirou) старуха. — А я уж думала... не дай бог (deus te livre)... — Мать всхлипнула (soltou um soluço), пересилила себя (dominou-se) и ласково позвала: — Слезай поскорей! Я тебе молочка (leitinho) пресного криночку (jarrinho) принесла, хлебушка (pãozinho)... Змея-то со своим спит (dorme)-дрыхнет.
Степанида охнула (deixou escapar um gemido), забилась ( estrebuchou) всем телом.
— Поплачь (chora), пореви (chora), кровиночка (lívida) ты моя! Слезами горе исходит (acaba), сердечушко омывается (lava-se). — Мать сама припала головой к дочери и горько зашлась (entorpeceu-se).
Проплакали они до утренних петухов. Едва стало брезжить (o dia começou a despontar), Степанида, чтобы никто не видал, ушла в Горюшки. На рассвете ( de madrugada) она была перед дверью избы Наумовых. Робко (timidamente) постучала.
Открыла Анна, еще не одетая.
— Стешенька! — обняла подругу. — Откуда ты такую рань (tão cedo)?
— Анюта, я к вам... Не погоните?
— Тоже, придумала, что спросить!.. Стешка, да ты с чертом целовалась (beijaste)? У тебя все лицо в саже (fuligem)!
— Я в бане ночевала, Анюта. chorosos
Анна поняла, что неспроста пришла подруга такую рань (tão cedo ). Видела, все глаза у нее заплаканы. Но допытываться ни о чем не стала.
— Иди, умойся. А я тебе чистый сарафан достану.
В избу вошел Игнатий.
— А, Стеша!.. Вот я, Анюта, его сегодня и порешу (decido) для встречи!
— Кого это? — испугалась Степанида.
— Петуха. Вперед не шляйся (vagueies ) по чужим дворам, не дерись (brigues), не ссорь (indisponhas) добрых соседей.
Sem comentários:
Enviar um comentário