В Горюшках, что и в Раменье, люди (жали рожь: ceifavam o centeio) на взлОбках, (охлёстывали: malhavam) ее. Бабы (сушили: secavam) зернО и (размАлывали: moíam) на (жерновАх: mós): на мЕльнице было (завОзно: importada). По утрам (пеклИ: coziam) хлеб. Свой! Народ с (урожАем: colheita) ожил. Бабы и девки с (пЕснями: canções) шли на поле, о войне словно позабыли.
Но корОтка былА эта радость. На четвертый день после того, как прочитали в селе манифЕст,
(около пАужина, Горюшки огласИла другая пЕсня: por volta da hora do lanche outra canção encheu Goriuchki de vozes e gritos).
Побежала Дунька и лес, А солдат за ней, как бес,— (дралА: berrava) глОтки небольшая (кУчка: grupo) солдат и (вытопывала: batia os pés) по направлению к Духову, поднимая столбОм пыль. Рядом с солдатами ехали, покачиваясь в седлах, усатый капитан и порУчик. А вечером безрукий Шошоля шел по деревне, стучал в окна, где были рЕкруты, кричал:
— Завтра утром (на призЫв в присутствие: para o recrutamento na repartição)!
К Наумовым Шошоля постучал, когда они Ужинали. ЕгОровну и ее сына мужик уважал: как же, вместе с Иваном, вдовы-солдатки мужем, против японцев воевал. Чтобы не перепугать старую, он просунул (лохмАтую: desgrenhada) голову в окно, пошутИл, (здорОваясь: cumprimentando):
— Хлеб-соль, (однополчАнка: camarada de regimento)! Пускай твой Игнатий в присутствие завтра покажется, льгОту, как один кормилец, получит! На шутку Шошоли никто не ответил. У ЕвдокИи ЕгОровны рука чудно (подпрыгнула: deu um salto) вверх, и ложка с (курИным сУпом: canja) (упАла на скАтерть: caiu na toalha). Анна (побледнЕла: empalideceu). (Все нипочём было : não ligou a nada) только сЕрому (кОту: gato), (общему любИмцу: favorito comum) семьИ.
Он (взмыл: levantou voo) нА стол, схватил кусок мяса, вЫлетевший из ложки, и (оскАлился, отступил, засверкАв: arreganhou-se, retirou-se cintilando) зелеными глазИщами.
— Что, невкусно? — спросила Степанида.
— Так тебе и надо, — засмеялся Игнатий, — вперед не блуди!
— Игнашенька, не смейся, — остановила его мать. — (ПримЕта: crendice) говорит: смех-то перед бедой.
— Да ведь смешно, мама. А плАкать рано. Шошоля правду говорит: мне льгОту должны дать.
— Отец твой так же вот верил в ту льгОту, да первого и (забрИли: alistaram): (супротИв: em frente) волостного (старшинЫ: 1º sargento) слово (посмЕл мОлвить: ousou interceder). И тот не посмотрел, что один кормИлец в семье и трое детей на руках.
(Весёлость: alegria) пропАла и у Игнатия. Ужинали молча. Анне хотелось поговорить вечером со Степанидой наединЕ, но это пришлось отложить. Они с Игнатием раньше, чем было заведенО, (легли: foram dormir) на боковУю в (пОлог: cortina). Обнимая мужа, (обжигая: queimando) лицо его горЯчим дыхАнием, Анна спрашивала со страхом: — Неужели это счастью нашему конец? Неужели и я, как твоя матушка, одна буду (изводИться: consumir-me)
до стАрости?
— Полно, Анюта, не тревожься. Ничего пока еще не случилось, — успокоил Игнатий, — забудь пока обо всем. Но о войне-беде никак не забывалось. Сколько ни старался Наумов не думать о завтрашнем (призЫве: recrutamento), отдохнуть после страдного дня, порадоваться, что рожь в этом году (колосИста: era espigado), поговорить об этом с Анной, в голову лЕзло совсем другое.
«А что, если и впрямь (льгОты: isenções) не станут усмАтривать да (оболвАнят: cortam o cabelo à escovinha) завтра в присУтствии? Как же мать-то с Анной одни останутся? Скоро ребенок будет. Ну, мать с ним в рабОчую пОру. А Анна (впрягайся: atrela-se) в мужичью (лЯмку: arnês), как лошадь. Изба (осЕла: cedeu). Кто ее подымет?.. И кому, какому лешему, понАдобилась эта война? — (накипАла злОба: acumulava-se o rancor) на сердце. — Чего вдруг этим немцам недостало? Богаты, сыты. Нет, на чужую землю (рвутся: aspiram). Да как еще (звЕрствуют: cometem atrocidades)! — В памяти ожило все, что успел прочитать в последние дни в газете у (почтарЯ: carteiro). — Урожаи (вытАптывают: pisam), села (жгут: queimam), убивают старых и малых, (сгонЯют: expulsam) с родных мест! Что же это такое, а?»
Анна (всхлИпнула: soltou um soluço), припАла лицом к груди мужа, (завздрАгивала: começou a estremecer) всем телом. Игнатий обнял ее, (вздохнУл: deu um suspiro).
— Анюта... — не сразу сказал он. — Ты знаешь, что из головы у меня никак нейдет?
— Помолчал. — Ты вот (слезы тОчишь: choras), (убивАешься: martirizas-te), а ведь я пока под своей крышей, с тобой... Что же там-то с людьми (делается: se passa)?
— Не приведи бог! — (содрогнУлась: estremeceu) Анна.
— Страхота!.. Вот где, верно, гОря да слёз-то у людей! А кто их (утЕшит: consola), (кто защитИт: quem defende)? --- Беда, для всех беда, Игнашенька!..
ЕвдокИя ЕгОровна вынесла в сЕни ведрО с водОй, прислушалась — не спят молодые, подумала: «(Пускай поворкУют, гОлуби: que arrulhem, os pombinhos)!» Возвратясь в избу, присела к Степаниде, (распускАвшей волосы: que soltava os cabelos), заговорила с ней: (не вспугнУла бы: não devo assustar) молодых, идя спать, да и сама (бы не терзалась баба: não devo ser uma mulher atormentada), на чужое счастье (глядючИ: olhando). — А ты, Стешенька, (не страдАй: não sofras), что одна осталась (былИнкой: haste de erva) в поле, что в родном доме неласково приняли. — ЕгОровна снялА платок, повОйник и тоже стАла (разбирать: soltar) волосы, (улОженные спЕреди рОжками: penteados à frente com chifres). Эти рОжки (заплетАли: entrançavam) бабам в церкви (после венцА: depois do casamento), и снять они их уже не могли (до гробовОй доскИ: até à sepultura). — Милая моя, жизнь-то долга, (по всЯчине наживешься: vive-se de maneiras diferentes): будет и горя, будет и радости. ГОрюшка-то в наш бабий век, пожалуй, больше, чем светлых дней. Зато уж, ежели задастся такой теплый денёк, до того-то он светел, до того-то хорош! И таково-то тебе легко, таково-то (отрАдно: agradável)! И для всех тебе хочется мира, любви да радости.
ЕгОровна (распустИла одну кОсу: soltou uma trança), взяла ее у самых корнЕй волОс, а другой рукой начала (разбивать: bater), (как лён трепАлом: como o linho com a espadela).
— Я, бАбонька, (хватила: penei) его за свою жизнь, гОрюшка-то. Ох, (испилА: esgotei) тоскИ-печалИ! Как осталась с троИми-то на руках одна — думала, и жизни моей конец. А кому пожАлуешься на свою (разнесчастную жизнь: vida infeliz)? Только богу и открываешь, (бывало: por vezes), в слезах (дУшеньку сирОтскую: alma orfã): «Господи батюшка, (мИлостивец: benfeitor) ты наш, (застУпница усЕрдная: protectora zelosa) , вы-то что от меня (отвернУлись: vos afastaste)? Али не видно вам сверху-то, как я совсем из сил (выбивАюсь: fico esgotada)?» Вот так-то (посЕтуешь: queixas-te), как ты (мАешься: sofres) да как тебе (тяжко: difícil) одной, ляжешь в слезах и встанешь — слезами умоешься, оно словно и (полегшАет: sentes-te melhor).
Степанида смотрела, как ЕгОровна разбирала свои густЫе волосы, еще без единой (седИнки: fio branco), (вглядЕлась: perscrutou) в лицо ее, на котором при тУсклом свете пятилинЕйной лампёшки было почти незаметно тонких морщИн у глаз, и думала: «Да ведь она совсем нестарА, ей и пяти-то десятков нет! А сколько пережито! Сколько выстрадано!» И Степаниде свое горе начало казаться вполгоря. Ну, что она? Тоже вдова, без своего (крОва: tecto). Все это полбеды, когда одна, когда у тебя (не сЕмеро по лАвкам: sem muitos). «То ли испытАли люди-то?» И вдова, забыв о себе, жила вместе с Егоровной ее горькой дОлей, (проникАлась: compadeceu-se) сердцем к ней. Егоровна, понизив голос до полушепота, (поверяла: confiou) Степаниде, как тайну: — Услышала-таки застУпница мою сирОтскую молИтву: (прибрАла мАленьких-то: levou os pequerruchos). (Жалко было: foi doloroso), (убивалась: consumi-me) : материнское сердце. Спасибо, добрые люди успокоили: «Полно, глупая! — сказали. — Бог-то (оглянулся: olhou) на твою (вдОвью долю: destino de viúva), к себе (призвал Ангельские: chamou anjinhos) дУшеньки, а ты (ревёшь: choras)». (Смирилась: resignei-me). — ЕгОровна (смахнУла слезИнку, просветлЕла: enxugou uma lágrima furtiva, serenou). — А тут, (гляжУ: olho), Игнаша на дворе сам (косУлю лАдит: ajeita o corso). «Полно, говорю, сынОк, косУлей (пахАть: lavrar) — силу нАдобно, у тебя (ручОнки-то: mãos) детские». — «Нет, мама, — отвечает он мне, — не дело, когда из-за мужика баба (бороздОй: pelo rego) идет». Ишь ты, мужиком (себя почУял: sente-se)! Ну, думаю, попытай, мужик! Пошла за ним в поле, посмотрела, а у него и впрямь мужичья (хватка: jeito). (ПАшет: lavra) и таково-то ладно. С той поры и впрягся (сЫзмальства: desde a infância) в дело. Он-то и (пАшет: lavra), он-то и (сЕет: semeia), он-то и в лес за (дровАми: lenha). Свет я увидела. ОглянУлась — а ведь и надо мной небо, и надо мной сОлнышко ходит!
Глаза ЕгОровны занялись радостью.
— Тяжело (мальчОнке: rapaz) доставалось спервоначалу. Детское ли дело (хозЯйство вести: cuidar da granja)? (УмАется: extenua-se) за день — вижу, за ужином у парня руки дрожат, а сам наполовИну спит. Погодки-то его, что при отцах, вечером по деревне бегают, в чИжика играют, а ему только бы до постели добраться. Инда (всплакнУ: choro um pouco), на него глядючИ: «И побегать-то тебе, сердешный, некогда!» А с другого крАю глЯнешь — и хорошо. Не дело пОртит человека, а безделье. И славно-таки зажили, пока своя лошадёнка была. ПАла — снова (оба хватИли горя: ambos penámos). А сейчас не жалуюсь, (не ропщУ: não resmungo) на Бога. Человек-то, он никогда не пропадет, ежели на ноги станет. А потом Бог и дОченьку хорошую дал, (не нарАдуюсь: não me canso de alegrar) на Анюту!.. И ты, Стешенька, свою тропу еще найдешь, только (дУшенькой своей не коптИ: não denigras a tua alma), (не гАсни: não enfraqueças). Так-то вот, Степанида свет Федоровна. Однако и нам с тобой на (боковую пора: hora de dormir). Пойдем-ка в (сЕнцы: saguão) со мной, в (положОк: coberta). Степанида, не сомкнУвшая глаз прошлую ночь да уставшая за день на наумовской полосЕ: quinhão), как сунулась в постель, так и забылась.
А Евдокия Егоровна всю ночь (провздыхАла, истерзАлась: suspirava, sofria muito) за судьбУ сына-кормИльца. В беседе со Степанидой (и вИду не показАла, как ей тяжелО: nem sequer deixou transparecer como sofria). Зачем? У бабы свое горе. Пусть в тяжелую минуту в счастье поверит: ей жить надо. А (повЕдай-ка: se contasse), что у тебя (вЫстраданная-то радость: alegria sofrida) (на волоскЕ: por um fio) висИт — (упадЁт духом да и споткнЁтся: desanimaria e tropeçaria). Поднялась Егоровна ни (свет ни заря: mal o dia despontou) и ушла доИть орову. «Пускай подольше побудет Анюта с Игнашей. Может быть, (остАтние деньки: últimos dias) вместе с ним». Степанида (сквозь сон: meio a dormir meio acordada) услЫшала веселый звон (подОйника: ferrado) под первыми (упругими стрУями молокА: fortes jactos de leite), вскочила и быстро оделась. «Провожу-ка я корову до поскотины: Анюте, чай, сегодня не до того».
Но не успела вдова умыться, вышла Анна. — Ну что ты, Анюта! Иди, я все сделаю. (ПриголУбь: acarinha) своего Игнашу.
— (Хватилась Игнаши. Проснулась: percebi a sua falta. acordei) — (а его и след простЫл: e desapareceu sem deixar rasto).
