Capítulo 1

 Бывает, трудятся люди в  поле. В ясном небе мирно плывут белые паруски(velas). Тишина.  

И  вдруг шарахнет(ressoa) над головой,  точно   небо  распорет(se fende). Дрогнут(estremecem)   люди,  глянут вверх из-под козырьков(viseiras) ладоней(das palmas das mãos) – а  это  не мирный(calma) парус,  а серый  лоскут(pedaço), оторвавшийся(arrancado) от грозовой(tempestuosa) тучи.  А вон и сама она, черная, страшная, поднимается из-за дальнего леса.

 Заспешат жнецы(ceifeiros)ставить снопы(feixes) в суслоны.  А туча, не успев подняться   до полунеба  и закрыть  солнышко,  пойдет стороной  и  исчезнет.   Даже ветер не  встревожит (alarma) знойной (ardente) тишины.  И  люди успокоятся, не ведая (sabendo), что через час-другой  та же туча, подкравшись (tendo-se aproximado) низом (por baixo), поднимется (vai erguer-se) с другой стороны и разразится (vai irromper) бурей (em tempestade).

В Духовской волости весть о войне  оглушила (aturdiu) народ. До вечера в село стекались (afluíram) мужики, побросав работу, толпились около волостного правления и кабака. Деревенские грамотеи читали царский манифест. Темные внимательно слушали, судили (julgaram), рядили (avaliaram):

—  За грехи наши бог наказывает.

—  За грехи попу кайся (confessa), Маркел. Сказывают, наслед­ника (herdeiro) убили.

—  Так наследник австрийский, а тут Ермания.

—  Планида (destino) перед тем объявилась (anunciou)!

—  Какая там планида? Время горячее, не до войны: страда!

Судили, мозговали (pensaram) по-разному, накуривались (fartaram-se de fumar) до тош­ноты (náusea) и расходились, так и не поняв толком (claramente), зачем такая беда свалилась на голову. Больше всего пугало страшное слово «мобилизация»,

объявленные (anunciados) года, подлежащие (sujeitos ) при­зыву (recrutamento ). Спрашивали, когда народ начнут сгонять (reunir) в присут­ствие, будут ли усматривать льготы (isenções). Но ни старшина, ни писарь ничего не знали.

Уезд далеко. Чугунки (caminho de ferro) до него нет, а трактом (por estrada)— полто­ры сотни (cento e cinquenta) верст. Не ждать же в волости «упреждения» (vaticínio): улита едет, когда-то будет (não se sabe quando vai acontecer) .Закуривали и торопились до­мой: на взлобках (colinas) рожь (centeio) поспела (está maduro), надо жать (ceifar) поскорей да охлёстывать(bater) на семена (sementes) (от прошлого года они у редкого сохранились). Запоздай с посевом (semeadura)— озимые (de outono) до замороз­ков пера не наберут. Да и на хлеб надо пудишко-другой наохлестывать: у Мартьянова брать ржицу напрело.

На другой день закрыли казёнку (loja de bebidas) и дверь опечатали (selaram).

— Теперь торговли водкой не будет: запрещена, — сказал кабатчик ( taberneiro).

— А как же без «казённой»? Доведись престол (dia do santo padroeiro)— тре­тий Спас (cristo salvador)?

— Али о мясоеде свадьба (boda)?

— И под престол не будет торговли: война.

— Может, запретом (interdição) «казенной» и кончится дело, — об­надёживали (esperançavam-se) себя недалекие пахари (agricultores).                            

О закрытии кабака больше всех сокрушался (afligia-se) Афонька Федулов. Утром, продрав (tendo aberto) глаза в арестантской, долго не мог сообразить, где он. С трудом поднялся: в голове гудело, в глазах мельтешили (dançavam ) искры ( faíscas), а во рту накипело (juntou-se) столько соли, что едва отплевался (cuspia). Уцепившись за решетку ма­ленького оконца, рассмотрел (lobrigou ) в полутьме (penumbra ) сеней (saguão ) правлен­ского сторожа, безрукого Шошолю, сообразил: «В холод­ную (prisão) бросили» — и стал с трудом ворошить (remexer   ) заспанную (sonolenta) спьяна память, искать в ней, как в грязной луже обронен­ный (perdida) семишник (moeda): за что? Долго не находил ответа. С трудом припомнил, как рядился (combinou) с Мартьяновым в овраге (barranco), как зачадил (encher de fumo), отплывая от берега с перерубленным (cortado ) канатом (cabo), сплоток, как хоро­нился (ocultou) он, пропойца (borrachão), за овином (secador para cereais ) Красильниковых, пока ми­мо не побежал народ к причалу (atracador), как вмешался незаметно в толпу и вместе с другими плыл спасать артельное добро.

«Проболтался (dei com a língua nos dentes )! — замер в страхе Афонька. — А может, другое что?» — передохнул (tomou alento) он. Но ничего другого в памя­ти не оживало. «Против властей не кричал, стёкол в селе ни у кого не бил. Так за    

что же?.. Проболтайся — мужики забили бы насмерть или Векшин укокал (mataria com pancada). Не иначе, подо­зрение пало (suspeitaram), вот и бросили сюда на случай».                                      

Афонька близок был к истине. Мартьяныч для проч­ности (solidez ) дела не пожалел (poupou) лишнего целкового (mais um  rublo).                      

Афонька про­пил (bebeu-o) его в кабаке (bodega) и свалился (caiu) в канаву (vala) против дома отца Якова. На него набрели (encontraram-no ) Филя Быков и Спиридон Нечаев, тоже хватившие полмерки по случаю войны. Мужики по­ставили

Афоньку на ноги: забулдыга (devasso), а свой, горюшанин.   

Было поздно. В окнах поповского дома горел (estava acesa) свет. Афонька вылупил (fixou) пьяные глаза (os olhos arregalados).

— Горит! — засмеялся он и пообещал: — И второй го­реть будет!

— Что гореть?

— Это ты поджег сплоток? — приступили к Афоньке Нечаев и Быков.

На шум прибежали другие мужики.

— Поджег? Признавайся, заррраза (canalha)! — Сунули.                                         

Афонька, как ни был пьян, опамятовался ( voltou a si), понял, где он и что ему не до шуток.

— Что гореть будет?

— Дом попа Яшки!

— Какой дом?            

— Этот горит и другому не устоять (manter de pé), — заминал (dissimulou) оплош­ку (falha) Афонька.       Мужики, видя, что от потерявшего разум пьянчуги ничего не добьешься, сволокли (arrastaram) его до правления и настоя­ли, чтобы заперли в холодную.

Ничего этого Афонька не помнил.                                                         

—  Шошоля, подь сюды,     — поманил (chamou) он сторожа.   

—  О, Афанасий Петрович! Как спалось-почивалось? Блошки (pulgas) не тревожили? 

— Пошел ты к едрене-фене со своими блошками! На-ка вот, — Афонька протянул четвертак (moeda), — слетай (dá um pulo) минтом до кабака (taberna), сочини ( arranja) хоть один обруч (aro) на голову, на клёпки (aduelas) разваливается (faz-se em pedaços).                                 

—  Эка, до кабака! — заржал (relinchou) Шошоля. — Закрыли твой кабак. Шабаш!

—  Ну подождешь, откроют.

—  До конца-то войны долгонько ожидать доведется.                          

— Ты чего меня обдуриваешь (enganas)? Не девка.

— Говорю тебе, опечатан: война.                                      

— Война войной, а кабак сам по себе ( é outra coisa).                                                                                       

Шошоля махнул рукой (desistiu  ) и отошел от дверей. Афонька стиснул ( apertou) руками голову, оскалив (arreganhando) желтые, большие, как у лошади, зубы.

Capítulo 2

На второй день после известия о войне свёкор (sogro) Степаниды, Иван Буянов, небогатый, но трудолюбивый мужик, пробудился с зарей. Тихонько, чтобы не разбудить кого, он вышел в ограду, плеснул (borrifou ) себе в лицо воды из колоды (gamela), утёрся ( limpou-se) пропахшей (cheirava) конским (de cavalo) потом (suor) положниной, висевшей на тыну (cerca), и направился не спеша на гумно (eira).
На гумне вся ладонь (local plano) была покрыта соломой (palha), чтобы не заросла (se cobrisse) за лето травой. Буянов распинал (afastou) ногой верхний слой, присел и руками, как граблями, начал разгребать (espalhar) нижний, влажный.
Запахло (cheirava ) плесенью (mofo). Показались белые коренья (raízes) порослей (vergônteas), так и не набравшие силы пробиться к свету. На черной земле извивался (torcia-se) жирный (gordo) червь (verme).
«Добро! — с удовлетворением отметил мужик. — Не шибко muito) проросло (germinou). После завтрака Машку с Семкой ладонь чистить: не тяжела работа. Степаниду, здорова кобылка ( trabalhadora ), рожь жать (centeio ceifar). Пускай попечется на жаре-то, всякая (дурь: doidice) вдове в башку не (полезет: trepará). А сам до обеда борону (перевя­жу: vou atar): которые зубья-то на Афоньки Федулова совестя дер­жатся. А после обеда ладонь
(подсохнет: secará um pouco) — ржи (привезти: trazer), (поохлестывать: malhar) на (семенА: sementes)», — (обдумывал: ponderava) порядок дня хо­зяин.
В ограду Буянов возвратился, когда из (трубЫ: tubo) над со­ломенной крышей (струился дымок: fluía um fio de fumo)(Власьевна топила печку: acendeu o fogão), а из двора выходила корова (с подтёлком: com o bezerro)  и вслед за ней Степанида с (подойником: ferrado). У молодой вдовы (подол: barra) сарафана был (заткнут: enfiada) за пояс. Из-под короткого (потникА: suadouro) (сверкали золотым отливом: resplandeciam com laivos dourados) здоровые стройные ноги.
Свёкор (замешкался: demou-se), закрывая калитку, не спуская (при­стального, голодного взгляда: olhar esfomeado precrutador) со Степанидиных ног. Сноха заметила это, торопливо (выправила: libertou) из-за пояса сарафан, резко повернулась к свекру спиной, огрела корову (хво­ростиной: com uma vara) и быстро зашагала за ней к воротам.
«Скажи ты, какое добро (пропадает зазря: se perde inutilmente!» — вы­дохнул свёкор вслед молодой снохе и (поскреб: raspou) ногтём в углу губ.
(подполья миску каднего молокА: do armário uma tigela de requeijão) с крупными творожными (грудками: dedaços). Помоли­лись на (образа: imagen), сели за стол.  —  На, паши, Иван! — подала Власьевна мужу (каравай хлеба: pão de trigo).             Хозяин принял хлеб с достоинством: как же, хлеб ре­жет тот, кто землю-матушку пашет, ножом
перекрестил (подовую корку: côdea de forno), (прижал каравай: apertou o pão) ребром к груди и начал (раскраивать его: retalhá-lo) на (толстые ломтИ: fatias grossas). Степанида, сидевшая на противоположной стороне сто­ла, потянулась за картошкой и, встретив (щупающий взгляд: olhar tateador) свёкра, (устремленный в вырез ворота: fixado no decote da gola), (вспыхнула: corou), уронила горячую картошку и стала дуть на пальцы.
—  Ложкой бери,  Стешенька,  (обваришься: vais escaldar-te), — сочувст­венно посоветовала Власьевна.
Буянов глянул на розовые щёки снохи, на (сочные гу­бы: lábios polpudos), хмыкнул и изменил (намеченный на гумнЕ порядок дня: — Ты, баба, с Машкой и Семкой иди жать верхнюю кулигу. Степанида гумно пойдет чистить. После обеда привезу снопов — охлёстывать будем.
— Иван, ребят бы на гумно-то: полегше работа, — (за­икнулась: aludiu) Власьевна.
Хозяин (нахмУрил брови: carregou o cenho).
— Машка с Семкой до вечера (пропахтаются: demorarão). Степани­да попров(Орней: é mais ágil). А ладонь должна до обеда (проветрять: arejar). — Помолчал, (облупил дымящуюся картошку: descascou a batata fumegante), (перекатывая: rolando) из руки в руку, и, прежде чем начать есть, сказал Степаниде: — Пойдешь на гумно — (черепок: caco) не забудь прихватить: червь под соломой добрый. Может, к ночи (удосужусь: ache tempo) на реку с удами.
Степанида (не перечила: não contrariou), пошла. Но на сердце у вдовы было тревожно.
Не сладко ей жилось в доме свёкра после смерти мужа. Была она молода и (завидно: invejavelmente) здорова.
Первое время по зглядам (ревнивого к хозяйству свёкра: o sogro zeloso pela economia da casa) замечала: зорко следит он за ней, (не присмотрела бы охочего на чужбинку: não procuraria caça em terra alheia) да не принесла бы (в подоле: ao colo) лишний рот в дом. Свекор (взваливал на нее: lançava às costas dela) столько работы, что на добрую лошадь (жалостливый к скотине: clemente com o gado) хозяин не решится. (Не жаден был: não era avarento): того порядок требовал, чтобы дурь в голову бабе без мужа не полезла.
Степанида (не роптала: não se queixava). Молодая, ловкая, сама искала дела, в работе (подавляла тоскУ: reprimia a tristeza).
Первое время после смер­ти мужа ночами плакала в изголовье. (Сердобольная све­кровь любила ее: a bondosa sogra amava-a), как дочку. (Присядет, бывало: senta-se, por vezes), к бабе на постель, (обнимет: abraça) и поведет речь о чем-нибудь посторОн­нем. Степанида слушает, слушает и сама не заметит, как заснёт. А свекровь перекрестит ее, как маленькую: «Хри­стос с тобой», — и уйдет неслышно.
Время — лучший лекарь. Перестала кровоточить рана на сердце. В работе, бывало, (так  Степанида умается: fadiga-se tanto), (что сунется в постель и не слышит: que se mete na cama e nem sequer ouve), (как зудит над лицом ко­мар: um mosquitoo a zunir-lhe em cima do rosto), (забравшийся в полог: que se introduziu na cortina).
Нет, не роптала на свёкра, что порой (спину разогнуть: endireitar-se), осмотреться некогда. Радовалась, что в
мужниной семье (дорожат ею: davam-lhe valor). И сама дорожила — (не гонят: não mandavam embora). «Куда одна сунешься?
К отцу-матери? (Отрезанный ломоть: filha separada), не перепечешь, (не приклеишь: não se cola). (В родительской из­бе что в улье: na casa dos pais é como uma colmeia): своих четверо, да у братка двое».
(Углубясь в свою горькую вдовью долю: absorta na sua amarga sina de viúva), Степанида и не заметила, как (сгребла и пометала: arremessara) на берег ладони сухой слой соломы. Отбросила вилы в сторону, присела на соло­му, задумалась.
«Не добром он, батяня-то, стал посматривать на меня. Не глядит, а (щупает, старый кобель: tacteia, o velho cachorro). (Случая выискивает: procura procura a ocasião). О покосе маманю с ребятами (на пожне: no prado) оставил, а меня (се­но метать на сарай: amontoar feno no palheiro) взял.
(Спасибо: ainda bem que), братко Илья на счастье подскочил, (помочь навязался, помешал: consegui ajudar, estorvou). А как свекор-то (бушевал в душе с досады: enfureceu um íntimo despeito)! Кобыле по морде ни за что дал (кулачищем: com o grande punho). Заплакала от обиды Карюха: она животная, а понимает, когда зазря-то бьют. Сегодня ладонь чистить послал. Неспроста от мамани наособицу: intencionalmente separada) : верно, задумал что-то.
Сам дома остался, (борону, вишь, чинить изладился: tencionava, vejam bem, reparar a grade). (Вот возьмет да и нагрянет сейчас сюда»: eis que agora chaga aqui de surpresa).                            
Степанида представила себя (наединЕ: a sós) со свекром. В по­лутоку никто не видит. Защитить некому...
— Милые вы мои! — вскрикнула она, (точно все про­исходило наяву, содрогнулась от омерзения: como se tudo acontecesse na realidade, estremeceu de repulsa), (схватилась за голову, ткнулась в солому и разрыдалась: horrorizou-se, enfiou-se na palha e rompeu em pranto). — Маманюшка, родненькая, солнышко ты мое! Ты-то, милая, что ни­чего не видишь?.. Ты-то обо мне печешься, ты-то за меня что ни на есть сделать торопишься, ты-то мне кусок по­лучше (подсовываешь: pões às escondidas)...
О-о-о!
Степанида (выревелась вволю — отлегло на сердце: chorou até fartar --- aliviou o coração).
На все пережитое, оплаканное глянула со стороны. (Забавно и даже смешно: engraçado e até divertido) показалось.
«Ничего еще не было, а я (разлилась, как Вилюга в па­водок: derramei-me, como o Viliuga na cheia). (Воспылает, начнет приставать: entusiasma-se, começara a importunar) — я его (уважу, бо­родатого лешего: obsequiarei, diabo barbudo)!» Степанида схватила лопату и (начала сгребать нижний слой прелой соломы: começou a juntar a camada inferior apodrecida) с такой решитель­ностью и силой, точно эта солома и была виновата во всех ее бедах. (Отрывалась только подобрать червЯ: parou apenas para apanhar um verme).
Перед обедом свекор привез на гумно (андрец снопов: uma carrada de feixes). Прошелся по (расчищенной: limpo) ладони, (потоптался, пощупал землю, похвалил: pisou, apalpou a terra, elogiou) :
— Добро, Степанида! Золотые руки у тебя, не боятся дела!
(Разостлал положнину и начал сбрасывать снопЫ: estendeu um pano e começou a lançar feixes para o chão).
— Принимай да укладывай (погруднее: em montes! — А (выворачи­вая опорожнённый андрец: tendo virado a carroça esvaziada), (приветливо позвал: chamou amavelmente): — Стано­вись (на задок: para a traseira), Стеша, обедать поедем.
Редко Буянов называл сноху ласково, только когда особенно был доволен ее работой.
(«Знать, и впрямь от души похвалил: parece que elogiou realmente com sinceridade!) — обрадовалась Степанида. — И (обошелся по-хорошему tratou-me bem). А я-то, дУра,
вы­думала (бог весть и что»: não se sabe o quê).
За столом свекор был (строг, деловит: rigoroso, activo). Степанида с лег­ким сердцем отправилась на гумно (рожь охлёстывать на семенА: malhar centeio para sementes). На положнину поставила зубьями вниз деревян­ную борону, взяла сноп и начала (хлестать о решётку. Зер­но брызгало из колосьев: a bater na grade. O grão saltava das espigas) и приятно (щекотало босые ноги: excitava os pés descalços). Свёкор привез второй андрец снопов.
—  О!.. (Ты с первым, гляжу, баба, управилась: vejo que acabaste a primeira carrada)!
—  А что, батяня, (любоваться мне на него: devia deleitar-me com ela)?
Свёкор глянул на сноху, (разгоревшуюся: afogueada) в работе, (об­лизал пересохшие губы: lambeu os beiços ressequidos) и дрожащими руками долго не мог (развязать узел, отпустить пригнетку: dar o nó, soltar a opressão). Снопы он сбра­сывал (как попало: de qualquer modo), не видя, что зерно (брызжет: saltava) в траву. Привязав Карюху (пощипать отавы: beliscar a erva), Буянов прошел в полутОк, куда отбрАсывала Степанида (охлёстанные снопЫ; feixes batidos)  , и стал (склАдывать: colocar) их под (крОвлей: telhado), (чтобы не намОкли и не проросли до полного обмолОта: para não ficarem molhados e para não germinarem antes de toda a debulha). Работал и ничего не видел перед собой. В вискАх стучало. Горячая кровь (бушевАла: arrebata) во всем теле, (: dificultava a respiração). Сердце то радостно (за­мирало: parava), то (обрывАлось: caía aos pés) и (точно пАдало в прОпасть: como que caía num precipício).
«Господи, что это? (ЛукАвый подбивает меня на грех: o diabo incita-me para pecar)! Дочь ведь по сыну она мне родная! Спаси и оборонИ! — (терзАлся мужик: atormentava-se o mujique). А на ухо словно кто (нашЕптывал: cochichava) : — Ка­кой там лукАвый? (Птичий грех все это: tudo isto não é nenhum pecado!) Другие-то при жи­вом дЕтище (переступАют: movem-se) . А она сама по себе».
Степанида, обрадованная новой похвалой, не замечала, что творилось со свёкром.
В работе она позабыла даже о нем. Он сам напомнил, (отстранИв ее легОнько от бо­ронЫ: afastando-a suavemente do arado:)Я
— Дай-ка я потружусь, отдохни, (охолОнь: refresca-te!)
Степанида отбросила (охлёстанный сноп: o feixe fustigado) и выпрями­лась, румЯная, свежая, радостно-счастливая.
—  Какая ты! — замер перед ней свекор.    
—  Какая есть... (Что зЕнками-то полОзишь по мне: por que não tiras os olhos de mim?)
—  ДивлЮсь: неуж по сю пору (в таком-то сокУ: com tal força) не при­глядела кого?
—  Ты в работе, батЯня, (не мИлуешь: não perdoas): некогда приглЯ­дываться.
— А ты... ты ко мне приглядись, люба!.. — с трудом передохнул БуЯнов. Щеки его под черной бородой заале­ли. На лбу выступил пот.  
— Каждый день вижу, (глаза намозолила: estou farta de ver).
— (Не по губЕ: não agrada) ? — (осклАбился: riu-se mostrando os dentes) свекор. — Нет, ты не (бро­сайся: malbarates) такими-то. Мне сорок с годом.
Силенка в руках дер­жится... А ты, дура, одна (томИшься: languesces)! — БуЯнов подскочил к снохе, (сковал ее, как стальным обручем: imobilizou-a como com um aro metálico). — Стеша! — ожег горячим дыханием.
—  Пусти!                                                    
—  Не пущу! Все одно в народе про нас с тобой (слу­шок: rumor) идет. Пускай не зря болтают!
—  (Пусти, зашумлЮ: larga-me, começo a fazer barulho)!  —  Молчи. (ЗадушУ: sufoco-te)!.. Давай добром (полАдим: entendamo-nos)!.. (Шёлку на сарафан: seda para um sarafan)...
—  Пусти, мамане все расскажу!..
— Врешь. Об таком молчат бабы! — БуЯнов захохотал.
В глазах его сверкнуло что-то зверИное, страшное. Он начал теснить Степаниду к соломе.
— Ма... Свекор зажал ей рот. Степанида, (как рысь, вцепилась ему в горло, стИснула хрящ: como um lince, agarro-o pelo pescoço, apertou-lhe a cartilagem) .
Мужик (захрапел и обмяк: pôs-se a roncar e enfraqueceu).  Она плюнула ему в (вытаращенные: arregalados) глаза, (бросила в упор: na cara)
— Больше я тебе не работница! — и понеслась к дому. Перед закатом вернулась домой Власьевна (с тремя серпами: com três foicinhas) на плече. Машку и Семку отпустила до ужина побегать по деревне: дети, (пускай порезвятся часок.: que brinquem uma horita). Степанида, (подоив корову: tendo ordenhado a vaca), (процеживала молоко.: coava o leite).
— Что рано, мамАня?
— (Дожали кулижку-то: ceifámos a clareira) , а (в низАх еще зеленА: nas partes de baixo ainda está verde) рожь. Сам-то где?
— На реку (с удочками: com canas de pesca) подался к ночи.
— (Быстро упрАвились!: acabaram depressa)
Власьевна сунула (серпы на полицу: as foices na prateleira) и, упираясь в бедра руками, с трудом опустилась на скамью. Степанида помы­ла руки, присела рядом, обняла свекровь, припала щекой к ее плечу.
  — Что ты, дочушка: (уморилась, устАла?..: fatigaste-te, estás cansada?..) Али на сердечушке тАйна какая (завелАсь?: apareceu?) (Не приглянулся ли кто-нито? não causou alguém boa impressão?)
— Нет, маманюшка, — вздохнула Степанида. — Одино­кое мое сердце.
— Сиротинка ты моя!
 Помолчали. Степанида посмотрела свекрови в глаза, призналась:
—  Жаль мне тебя,  маманюшка!..  Вот как жаль! —
И еще теснее припАла.
— Чего меня жалеть? Я умирать не излажаюсь.
— Уйду я от вас.
— Поди ты?! — испугалась, выпрямилась Власъовпа.
— Нет, чего уж, не жить нам под одной крышей.                                          
— Тесно стало?.. Не Иван ли... — (замахнулась и осек­лАсь: começou a dizer e interrompeu-se) старуха.                                        
— Нет, я на батяню не жалуюсь, — успокоила Степа­нида. — Слух нехороший по деревне идет.
Дивятся люди: почто при свекре, а не при отце живу. (Не спроста-де, сме­ются: riem-se com maldade), к дому свекра прикипелась (está ligada ), — (сочиняла: contou patranhas) Степанида доверчивой (crédula) свекрови, а про себя думала: «Как сама ты в мыслях чиста, маманюшка, думаешь, и все таковы. Да и то, когда тебе видеть, когда разуметь: заездил тебя (tem-te estafado) сам-то в работе. А ему Бог судья (Deus será seu juiz). Ты же верь ему и впредь (no futuro): я твоему счастью не помеха (estorvo). И не печалиться бы тебе, а ра­доваться надо, что я уйти-то решилась. Да где тебе по­нять это?.. Оно и лучше!»
Вслух же Степанида говорила, точно опрАвдывалась:
— С грязью-то смешАют (vilipendiam)— свет не мил станет. А я ведь молода, мне жить да жить.
— Воля твоя, Стешенька, суперечить не стану, — со­глашалась свекровь и просила только об одном: — Не по­спешай уходить, поживи, дай привыкнуть к думе, я тебе в сердце-то, как дочке, дверь распахнула настежь.
Но Степанида ушла в тот же вечер.

Capítulo 3

Не всегда легко переступить порог родного дома. Ни­кто не ждал Степаниду в нем, лишняя будет.        Знала: отец с матерью, как бы им ни было тяжело, не бросят упрека (censurariam). Но брат Федор точно переродился (transfigurou-se) после женитьбы (casamento ). Жена ему попалась скаредная (mesquinha), сварливая (rabugenta). «Настасья за парши­вый (sarnento) гасник горло перегрызёт (discutirá )», — не раз жаловалась мать. Взял ее Федор перестарком (solteirona) из справного (abastada) дома. И под кры­шу Репьевых внесла Настасья ни на день (todos os dias) не затихающий (que não cessa) раздор (discórdia) — точно клин (cunha) вбила в узловатый (nodoso) кряж ( cepo) семьи. Кряж (cepo) nдал трещину (fendeu-se), но никак не мог развалиться (desagregar-se). 

Клином (cunha) этим был раздел (partilha). Настасья, привыкшая в доме отца к лучшей жизни, не могла примириться (conciliar-se) с нуждой (miséria) многодетной семьи. Ей казалось, что стоит начать жить своим домом, как сразу будет достаток. Федору она не да­вала покоя, пилила (serrazinava) и днем и ночью: — Мы с тобой, Федор, ломим на дурака (fazemos de bobo). Шесть чужих ртов прокормить надо. А жрать кажинный (empanturrar  todos) — давай да мало! Не насуёшься (enches-te ), — нашёптывала (cochichava ), как вдалбливала (inculcou). — Илья, брат-то твой, — жених, скоро свою в дом приведет. Феньке — двенадцать, а  Надьке четырнадцатый  пошел (completou treze anos).

Знамо (claro), отец и мать об их пекутся (desvelam-se), на приданое (dote) придержи­вают (guardam). Тебе во всем отказывают, а ты ломи.   

Ночная кукушка перекукует (convence o marido). Федор на родную семью стал глядеть глазами жены. О том, что у самого двое ма­леньких и жена ходила с третьим, что с его ребятишками водились (brincavam) Фенька и Надька, забывалось. На своих братьев и сестер Федор стал смотреть с неприязнью (antipatia). А к отцу приступал: 

— Выделяй (reparte ), я на тебя не работник! Наломился (cansei-me), хва­тит! 

—  Федька, то возьми в разум (entende isto): развалим (se desagregarmos) семью —  по миру пойдем (mendigaremos) оба! — увещевал (exortou) отец.— Земли-то у  нас — кур пасти. Поделим — ни тебе, ни мне. А избу на какие вши строить?

—  Синик на мох поставим!

—  А двор? А овин (secador para cereais)? 

— Ну там как-нито.                                                             

— Вот то-то «как-нито»! А как с лошадью? Тебе хвост, мне гриву (crina)?

Слово за слово спор становился круче (brusca). Настасья вывизгивала (gritou):

— Федор-то с Волги принес эвон сколь деньжищ! Все как в прорву! На них лошадь купить бы можно!   — Настя, — с горечью (amargura) упрекала (censurou ) свекровь, — в особицу (separados) жить — муж на плоты, (balsas), а сама в косулю (charrua) впрягайся (atrelas-te). А ма­леньких куда бросишь?

Но голос свекрови (sogra) не доходил до рассудка снохи (nora). Отец с сыном стучали по столу кулаками, матерщинничали. До мордобоя (a vias de facto) не доходило, но грозились. На другой день не разговаривали. В доме поселялся (instalou-se) покойник.            

Степанида хорошо знала, что ее ждет в родительском доме. Шла она с узелком (trouxa) самой необходимой одежонки и караваем (pão) хлеба, завёрнутым (embrulhado) в бельишко (pano branco). Свекровь настояла (insistiu): «Со своим-то хлебушком (pãozinho ) смелей (corajosa) переступишь по­рог». Короб (cesta) с приданым (dote) у свекрови оставила: надёжней (seguro). «Поживу у тяти с мамой недельку, а там видно будет».

Против родительской избы остановилась в нерешитель­ности. «Господи, никому-то я не нужна! Всем поперек дороги, везде лишняя. Неужели теперь одно: камень на шею да в Вилюгу?»

Дома ужинали. Степанида тихонько закрыла за собой дверь, перекрестилась на образа и стала сузелком (trouxa ) у руко­мойника (lavatório), как нищая (indigente).

Мать сидела с краю (de lado) стола, обрадовалась и испугалась:

—  Стешенька, проведать (visitar) пришла?

Степанида помялась (titubeou), проглотила душивший (que oprimia) ее ком (nó):

— Я от свекра совсем ушла, мама, — закусила губу.

— Как так совсем? — положил ложку отец и зажал бороду в кулак.

— Чего не поделили? — холодно  спросил  Федор.  Илья,   видя, как сестра виновато опустила голову,  боясь, что она расплачется, толкнул (empurrou) Федора в бок.

— Не встревай (não te metas), щенок (fedelho), твое дело мушиное! — огрыз­нулся (rosnou) старший брат и сурово (severa) крикнул сестре: — Шашни (namoricos), поди, завела со свекром, свекровь-то и вымела (expulsou-te).—  Федька, бессовестный (sem consciência), она родная сестра тебе, одна кровь! — заплакала мать.

Отец грозно покосился на сына. Тот отвернулся. Ста­рик подошел к дочери.

— Не слушай, Стеша, его, дурака. Положи узелок да садись ужинать.

— Я ужинала, тятя, — солгала (mentiu) дочь.

— Садись без разговоров. — Отец взял узелок и хотел снести в передний угол. Но дочь ухватилась за узел. — Я сама, тятя.

На приступке лестницы на печку Степанида развяза­ла свое добро, достала каравай, подошла к столу и присе­ла с матерью на край скамейки.                                      

Мать дала ей ложку. Нарезанный хлеб на столе кон­чился. Отец раскроил (retalhou) дочерин каравай. 

Степанида взяла пол-ломтя (meia fatia) и зачерпнула (tirou) ложкой простокваши (coalhada): первое — толчёный (moída) лук с квасом — уже съели. 

Настасья проводила взглядом ложку золовки (cunhada) от блюда до самого рта. Степанида потянулась было второй раз, но, встретив взгляд невестки (cunhada), положила ложку и отодвинула хлеб. Отец вскипел (encolerizou-se):

—  Ты что, Настасья, с фонарём (lanterna) ей ложку-то в рот про­вожаешь?

—  Не кричи, тятя! — заступился (defendeu) Федор за жену. — У нее свой хозяин (dono da casa) есть.

Степанида встала и ушла за перегородку (tabique), к печке. Отец оборвал (interrompeu) сына:

—  Не хозяин еще! Под чужой волей ходишь!

— Мне твоя воля, тятя... — зарычал (pôs-se a rosnar), задохнулся (perdeu a respiração), не на­ходя слов, сын. Он вскочил. За ним — Настасья. Грохну­лась (desabou) скамейка на пол. Заревели (começaram a chorar) ребятишки. Отец с сыном затоптались (sapatearam ) среди избы, заорали (começaram a berrar):

— Смеешь кричать на отца?.. Смеешь?

— Смею!.. Все выкладу (desembucho)! Ты куда сплавные деньги дел (meteste)?.. Куда?

— Не твое дело... Я хозяин дома!

— На приданое (dote ) дочерям изводишь (gastas)?

— Мои дочери — твои сестры!

— Я на вас на всех не работник: у меня своя семья! Хватит!

— Пока одна семья!

— Развалить ее без обиды!

— Согласья на то не даю до поры!

— Дашь!

— Не дам!

— Заставим!

— На отца руку подымаешь?.. На отца!.. На отца!.. 

Загремела (caiu com estrondo) посуда со стола. Четыре лаптища (alparcatas) начали топтать (calcar ) глиняные (de barro) черепки (cacos). Захрустели (começaram estalejar), как скорлупа (casca), де­ревянные (de pau  ) ложки (colheres). Отец и сын оплели (envolveram-se ) друг друга ручищами, грохнулись (desabaram) на пол, и две лохматые (desgrenhadas) головы покатились (rolaram ) от стола к рукомойнику (lavatório).

— Суседи (vizinhos  )! — завыла (uivar) истошно (desesperadamente) в окно Настасья.

Свекровь оттащила ее (arrastou-a):

 — Сор из избы выметаешь (roupa suja lava-se em casa)?.. На славу выводишь?               Настасья оттолкнула старуху, вылетела в двери и по­бежала по деревне, надрываясь (rebentando) в крике:

—  Суседи!.. Суседи-и-и!.. Отец сына убил!

Прибежали соседи, розняли (separaram) Репьевых. 

У Степаниды не хватило духу (teve coragem) ночевать в избе или в сарае (celeiro)— ушла на огород (cerca ), в баню (banho de vapor), что черная вросла в зе­млю по самое оконце. Бросилась на полок (tarimba), на грязную, влажную после недавнего паренья солому и замерла. 

В полночь в бане скрипнули (rangeu) дверцы. Мать тихонько переступила порог.

—  Здесь ты, что ли, доченька? Степанида не отозвалась, лежала не дыша. Мать еще окликнула (chamou). Тишина. Но материнское сердце не обманешь. Старуха, шаря (apalpando) в темноте, добралась до полка, наткнулась (deu com) рукой на живое.

— Слава тебе, царица небесная (rainha do céu)! — облегчённо (de alívio) вздох­нула (suspirou) старуха. — А я уж думала... не дай бог (deus te livre)... — Мать всхлипнула (soltou um soluço), пересилила себя (dominou-se) и ласково позвала: — Слезай поскорей! Я тебе молочка (leitinho) пресного криночку (jarrinho) принесла, хлебушка (pãozinho)... Змея-то со своим спит (dorme)-дрыхнет.

Степанида охнула (deixou escapar um gemido), забилась ( estrebuchou) всем телом.

— Поплачь (chora), пореви (chora), кровиночка (lívida) ты моя! Слезами горе исходит (acaba), сердечушко омывается (lava-se). — Мать сама припала го­ловой к дочери и горько зашлась (entorpeceu-se).

Проплакали они до утренних петухов. Едва стало брезжить (o dia começou a despontar), Степанида, чтобы никто не видал, ушла в Горюшки. На рассвете ( de madrugada) она была перед дверью избы Наумо­вых. Робко (timidamente) постучала.

Открыла Анна, еще не одетая.                            

— Стешенька! — обняла подругу. — Откуда ты такую рань (tão cedo)?

— Анюта, я к вам... Не погоните?                                                                         

— Тоже, придумала, что спросить!.. Стешка, да ты с чертом целовалась (beijaste)? У тебя все лицо в саже (fuligem)!

— Я в бане ночевала, Анюта.                                                                chorosos

Анна поняла, что неспроста пришла подруга такую рань (tão cedo ). Видела, все глаза у нее заплаканы. Но допытывать­ся ни о чем не стала.

— Иди, умойся. А я тебе чистый сарафан достану.

В избу вошел Игнатий.

— А, Стеша!.. Вот я, Анюта, его сегодня и порешу (decido) для встречи!

— Кого это? — испугалась Степанида.    

— Петуха. Вперед не шляйся (vagueies ) по чужим дворам, не дерись (brigues), не ссорь (indisponhas) добрых соседей.