До полуночи спорили члены правления артельной лавки. И было о чем. Матвей Дымов заметил, что Фомка понес домой из лавки фунта три сахару. «Как так, — задумался председатель, — сахару давно нет, а для Фомки он нашелся?» Матвей Федосеич стал присматриваться к приказчику, пригласил (convidou) Веру Васильевну заглянуть (espiar) в лавку под вечер. Нюня опять что-то понес в карманах. Заставили показать. Сахар! «Откуда взял?» — «Геннадий Векщин дал по дружбе из запасов (reservas)». Пересмотрели все под прилавком и нашли около пуда сахару.
Обо всем этом и рассказал Матвей Дымов.
— Для чего припрятал? — приступили (avançaram) к Фомке.
— Да сунул остаток (o resto) и забыл про него.
— А домой брать не забыл?
Фомка уронил голову. Задумались, что делать с вором.
— Прогнать (despedir)! — отрубил (atalhou) Григорий Стеклов. — Всю лавку в карманах перетаскает (leva).
— Мало! — разошлась (perdeu as estribeiras) Матрена Морокова. — Надо еще грамоту (carta) написать, за что прогнали, и на дверях лавки вывесить на позор (vergonha). Пусть народ знает, что мы ворам не потатчики (tolerantes)!
— И просить, чтобы Фому Рябинина лишили льготы и взяли в солдаты, - дополнила Матрену Вера Васильевна.
— Но у него же плоскостопие (pé chato)! — заступился за Фомку отец Яков.
— Не плоскостопие, а плоскодушие, — поправила попа учительница.
Ее одобрили (aprovaram-na) и решили: Григорию Стеклову завтра же принять лавку.
Дальше было сложнее: не стало мануфактуры, железа, табаку. Векшин пользуется этим: за шинное сортовое (aros de qualidade), за гвозди дерёт втридорога, к ситцу (chita)не приступишься, а махорку (tabaco) начал менять на (trocar por) яйца (ovos), по десятку (dezena) за восьмушку (oitavo de libra). Раньше товары приобретали (adquiríamos) через Леснинское потребительное общество (sociedade de consumo). Теперь оно само для себя с трудом достает. Как быть? Думали по-разному, много спорили, только попусту (em vão). Матрёна Морокова молча прислушивалась к спорам и все что-то шептала про себя, видно подсчитывала. Наконец баба решилась, положила свои большие ручищи на прилавок, начала с хрипотой:
— А я вот как думаю, народ. Надо кому-то из нас поехать в Нижний, накупить там всякого железа, там есть такие заводы. Из Нижнего — в Кострому на пароходе (vapor), накупить ситцев и материев (tecidos). А от Костромы до Ярославля рукой подать. В нем, слыхала я, табачная фабрика. Добыть табаку, пускай не бедствуют (não passem necessidades) мужики.
— Оно хорошо бы, да покупатели-то мы аховые (desesperados), — усомнился Стеклов. — Фабрикант — дока (sabichão). С ним доке и дело вести (deve negociar um sabichão)!
— Объездить столько городов — товар дороже векшинского обойдется (sairá),— скептически отозвался отец Яков.
— Так, по-твоему, батюшка, сидеть сложа руки? — спросил Матвей Дымов.
— А я считаю, Матрена Демьяновна правильно говорит, — в пику (para aborrecer) попу заявила Вера Васильевна. — Товар сам в лавку не придет. Надо учиться закупать его. Это дешевле будет, чем через вторые руки.
— А кого пошлём (enviamos)? — вызывающе спросил отец Яков. Попа задело (magoou) возражение (objeção) учительницы. — Вас? Вы в железе ничего не понимаете. Мне пуститься в торговые дела сан не позволяет. Стеклова — ему лавку поручили. — Поп глянул на Матрену Морокову. — Ее, что ли?
— У ее-то, батюшка, имя есть, — обиделась Матрена. — Ты ей-то не бросайся (trates mal). Я придумала съездить и, ежели доверит народ, съезжу. Я не первый год хозяйством правлю, понимаю, что к чему. Только вот грамоты не знаю. Дайте вы мне зрячего (capaz de ver) человека, который мог бы счет прочитать, расписаться (assinar), где надо за меня, темную, я вам запалю лавку товарами! Вырву козыри-то (trunfos) у Мартьянова из рук!
— Не накладно (não é caro) вдвоем-то (a dois)? — по-хозяйски спросил председатель.
— Наклад невелик (o prejuízo não e grande), Матвеюшка: мы не господа, в мягком вагоне не поедем, в четвертом классе проскрипим (passaremos a ranger).
Кооператоры обдумали все и сказали Матрене:
— Ладно. Подбирай себе товарища или товарку (camarada).
— Есть у меня такая на примете (em vista). Согласится — скажу.
— Кого вы имеете в виду, Матрена Демьяновна? — спросила Вера Васильевна, когда вышли из лавки.
— Да Анну Игнатиху.
— Это кто такая? — не поняла учительница.
— Господи, да Игнатия Наумова баба. Умна, честна.
— Едва ли она согласится: у нее такое горе...
— Вот и надо, чтобы поскорей сбросила его с плеч, — поучительно (instrutivamente) сказала Царь-баба.— Потолкую с ней по-бабьи. Я ее хорошо разумею (entendo), уразумеет (entenderá) и она меня.
...К Наумовым Матрена заявилась утром. Анна сидела за ткацким станом, держала в руках челнок (lançadeira), но не ткала(urdia ). Рядом, на окне, лежали две побрякушки (bugigangas), подаренные учительницей Сережке. Анна устремила (concentrou) взгляд на них, словно застыла, и не слыхала, как в избу вошла Морокова.
— Здорово ночевали! — подала голос (deu sinais de vida) гостья, перекрестясь на икону.
Только тут Анна очнулась, посмотрела устало, поклонилась в ответ Матрене и сказала безучастно (alheadamente):
— Мамани-то дома нет, в село ушла.
— А я к тебе, Аннушка, а не к Евдокии.
— Так проходи, садись, — неприветливо пригласила хозяйка, а про себя с досадой (enfado) подумала: «Вот еще болельщица (adepta) явилась». Как она устала от них! Как они истерзали (torturavam) всю душу!
А Матрена начала сразу о деле, как будто в доме ничего и не произошло.
— Так вот к тебе, Аннушка, со великой нуждой!
Лицо Анны немного ожило.
— Посоветоваться к тебе пришла, милая. Дело, видишь ли, взвалила я себе на плечи большое да важное! — Матрена даже вздохнула, так велико и тяжело было оно для нее, это дело, и не сразу решилась заговорить о нем.
Анну удивило признание Матрены. Она ни ушам, ни глазам своим не верила, что бобылевская Царь-баба, у которой мужики учатся многому, пришла к ней, молодой и несмышлёной (inexperiente), советоваться по какому-то делу, да еще важному. Она с недоверием посмотрела на гостью. Матрена и виду по показала, что поняла этот взгляд. Она, как равной себе в житейских делах (assuntos do dia a dia), рассказала Анне, что решило правление лавки и спросила:
— Ты вот, Аннушка, грамотная, книжки читаешь. Муженек у тебя — голова, советовался, чай, с тобой об том артельном деле. Скажи ты мне, милая, прямо, посильно для бабы такое дело, за кое взялась я, али нет?
— Тетка Матрена, да тебе любое дело по силам!
— Веришь, стало быть, в меня?
— Да кто тебе не верит! — встала Анна из-за стана.
— Ну, спасибо, Анютонька! — поднялась со скамейки и Матрена, положила руку бабе на плечо. — Спасибо, милая!.. А вот поп Яков не поверил вчера в мои силы. Первый нашелся!.. После того, знаешь ли ты… —Царь-баба сжала тонкие губы, одну слезинку (lágrima) сморгнула (pestanejou), другую проглотила (engoliu).
— После того я сама в себе усомнилась. Вот и пришла к тебе, умница (cabeça lúcida) ты моя, посоветоваться.
От одного упоминания ненавистного (odioso) имени Анна дрогнула, побледнела. До этого, оглушённая (aturdida) горем, она забыла о попе, считала виновницей гибели сына только себя, свое отступничество (apostasia). А тут словно вдруг прозрела (recuperou) от слепоты. «Это он во всем виноват! Будь он иным человеком, не надо бы в Пасху идти в Дубровино. А не пошла— не заболела бы, не заразила бы (contagiaria) сына. И не лежал бы мальчик в сырой земле!» Анна уронила голову Матрене на грудь, разрыдалась.
Матрена подхватила ее, посадила на лавку, обняла и тоже в чужом горе расплакалась.
— Аннушка, милая, доченька моя, в жизни-то всего полно: и радости и горюшка,— вздохнула Матрена, когда Анна немного приутихла (serenou). — Ох, испила (bebi) и я его!.. Мала ты была, только знала моего мужика, Оверьяна. Да кто не знал его! Славный был каменщик (pedreiro) не то по волости, в самом Питере! Там и загинул (desapareceu) кормилец мой. Как оповестили (informaram) меня его товарищи, что с лесов-то (andaime) упал и зашибся (magoara) сильно, я все бросила — и туда. Верила: переможет (vai aguentar-se), здоров был. А поспела только глаза закрыть бедному... Ох, Анютонька, веришь ли, милая, замерло у меня сердечушко. Думала, и свету конец. Шестерых оставил у меня на руках Оверьян. Шестеро — шутка ли это?.. А вот выкричалась (fartei-me de gritar), как ты, очнулась, засучила (arregacei) рукава — да и за дело. Дело-то, оно лучший лекарь (médico). Встала, вишь, не валюсь (tombo), не падаю (caio), а другого мужика и за пояс заткну (suplantarei). И ты, милая, очнёшься (vais despertar). У тебя муженёк жив-здоров, слава Богу. Не тужи, вернется сокол (falcão), не всех и на войне убивают. Оба вы молоды, будут и детки!
Анна слушала ровный, матерински ласковый голос и начинала верить, что и у нее хватит сил пережить невзгоду (infortúnio).
— Только ты, Анюта, не таись (escondas) в горе от людей, не сторонись их. Добрые люди завсегда поймут тебя да помогут. — Матрена помолчала и попросила: — Вот и ты помоги мне. Ведь с тем, сердешная, и пришла я к тебе!
— В чем, тетка Матрена? — спросила Анна, утирая слезы.
— Съезди (vai) со мной в те города-то! Я баба тёмная (ignorante), слепая. Что же я одна в таком деле смогу? В счетах разных меня и обмануть легко. Ты же светлая, тебя в грамоте умудрил (tornou-te mais inteligente) Господь. Вот и поможешь мне.
— Да я же сама дальше нашей волости не бывала нигде.
— И, матушка (minha cara), то не беда. Меня доколь (enquanto) горе-то не ушибло (contundiu), я тоже дальше Духова ни шагу. А как припекло (queimou)— до Питера одна добралась. Съездим, со мной не пропадешь! А как Игнатий-то твой рад будет! Его дело укрепить поможешь, да и горюшко свое поразвеешь (dissiparás).
Анна согласилась:
— С тобой, тетка Матрена, поеду. Не смотрела бы я здесь ни на что!
Насушили сухарей (fizeram torradas) по котомке и отправились в путь.
Sem comentários:
Enviar um comentário