Игнатий и Анна скоро прочитали оставленное Павлом «Воскресение». Сидели над ним (liam-no) допоздна (até altas horas da noite) длинными зимними вечерами. Суровая правда (a dura verdade), с какой обличал (denunciava) Толстой попов и церковь, ужасала (aterrorizava) Анну, ранила в ней веру (feria-a na sua fé) и вместе с тем (por outro lado) снимала бельма с глаз (tirava-lhe as cataratas dos olhos). Она начинала видеть и понимать, что не один отец Яков, благочестивый с виду (aparentemente piedoso), втайне творил темные дела (praticava negócios escusos). Это делают все попы, от самых Маленьких до самых больших из священного синода (sínodo sagrado).
«Может, и правильно делает Вера Васильевна, что не верит им?» — все чаще думала Анна и гнала прочь такие думы, старалась забыть все, что вызывало сомнение в Боге, молилась ему (orava). Ей хотелось обрести былое душевное спокойствие (a paz de espírito de outrora) и тихую радость, какую она раньше испытывала в общении с богом (na comunhão com deus). Но это спокойствие не возвращалось. Ее охватывали смятение и страх. (arrebatavam-na a confusão e o medo)
В святки (nas festas do natal) Анна пережила еще один удар. Незадолго перед рождеством (pouco antes do natal) возвратился домой Степан Таранов, угрюмый (taciturno) и злой. В нем трудно было узнать когда-то веселого, общительного (sociável) мужика, точно в тюрьме его подменили. Он замкнулся (isolou-se) , зарылся (entrincheirou-se) в свое хозяйство. То ли боялся возмездия (represália), то ли стыдился (sentia vergonha) соседей за свое малодушие (cobardia), только на люди не показывался.
В рождество, когда духовенство (clero) ходило со святом, Степан чинил (reparava) на дворе сани(trenó). В калитке ворот показался церковный причт. Хозяин бросил топор и загородил дорогу непрошенным (não convidados) гостям:
— Не приму! — сказал, как плюнул (cuspiu). — Заворачивайте копылы! (virem o trenó)
— Что такое, Степан? — осел (desceu) поп.
— А то. Поторапливайся (apressa-te), пока по зубам не съездил! (te dei nos dentes)
— За что?
— Сам знаешь, Июда!
Отец Яков юркнул (esgueirou-se) на улицу, а за ним и другие. Степан захлопнул (bateu com a cancela) калитку, запер ее на засов. В деревне много говорили об этом случае, ждали: вот разразится (vai atacar) поп над мужиком. Но туча прошла мимо. Анна, столкнувшись со Степаном, спросила:
— За что ты так батюшку-то?
— Он сам знает, за что, предатель!
«Неужели он и на такое мог решиться? — Анне душно стало от одной мысли. — Мог!.. Мог!.. Больше некому было показать на Степана. Мужик, наверно, покаялся (confessou) попу, а тот... Господи, господи! Где же правда?» Анна после этого долго не могла ходить в церковь, не могла слышать отца Якова, не могла молиться. В его словах, в голосе, в движениях — во всем видела фальшь.
Со временем эти чувства притупились (embotaram-se). А тут подошел великий пост. Само время настраивало (dispunha) на молитву и воздержание (abstinência). Сомнения отошли в сторону. Анна и не помышляла (sonhava), как можно отказаться от причастия (comunhão). На первой же неделе поста решила говеть (jejuar). В четверг она одна, без Игнатия, помылась в бане. В пятницу с утра сходила в церковь. За весь день поела только капусты (repolhos) с квасом, скромно оделась, повязала (atou) пониже черный полушалок (xaile) и, уходя на исповедь, земно поклонилась (saudou) свекрови:
— Матушка, прости меня, ежели в чем согрешила (pequei) перед тобой!
— Бог простит, Аннушка!
В церкви Анна не сразу пошла за исповедальную ширму (biombo do confessionário ), а подалась в левый придел (altar), опустилась на колени перед Иверской божьей матерью. Причаститься (comungar) она могла только с чистой душой и перед исповедью слёзно каялась (chorosa confessou) перед богородицей. Грех был один: сомнение. Анна просила Иверскую простить ее, грешницу, укрепить в вере.
Отец Яков стоял около аналоя (faldistório) молитвенно строгий. Анна с религиозным страхом и трепетом (com tremor) шагнула за ширму, перекрестилась, упала перед аналоем на колени, положила земной поклон (reverência muito profunda), коснувшись холодного каменного пола лбом, и встала. Отец Яков благословил ее. Анна вывязала из платочка двугривенный, положила на аналой рядом с крестом. Отец Яков точно смахнул (deixasse cair) монету, спрятал в карман, спросил полушепотом:
— Чужого когда не брала ли, Анна?
— Не грешна (não pequei) в этом, батюшка.
— В мире ли живешь со свекровью?
— Хорошо живем. Но доводится, и поперек скажешь слово.
О многом спрашивал пастырь свою духовную дочь: не изменяла ли она словом или делом мужу, покорна (submissa) ли ему, не завидует (inveja) ли преуспевающим (bem sucedidos) в сей бренной (pecadora) жизни, соблюдает ли посты, творит ли утреннюю и вечернюю молитвы. Анна, уронив очи долу (tendo baixado os olhos ), в чем грешна была, чистосердечно каялась или говорила: «Не грешна».
— Редко в церкви бываешь, Анна, примечаю я. Не ослабла ли в вере во всевышнего? — вкрадчиво(de modo insinuante) спросил пастырь. (pastor)
Анна содрогнулась и, затаив дух (retendo a respiração), впервые призналась:
— Грешна, батюшка!
— Сомнения мучат (atormentam)?
— Бывает, мучат. Господи!
— Молись и уповай (confia) на Бога, дочь моя, — вздохнул отец Яков, принимая грех исповедницы (confessada), и еще тише спросил: — В чем сомневаешься?
— Во всем, батюшка.
Отец Яков сокрушённо покачал головой и пригрозил:
— Тягчайший (gravíssimo) грех это, Анна!.. У тебя раньше таких сомнений не было. Не читаешь ли богоотступных (apóstatas) книг? — выпытывал и внутренне насторожился (ficou de sobreaviso).
Насторожилась и Анна: вкралось (insinuou-se) подозрение, что не зря поп выведывает (sondava). Растерялась: на исповеди грешница перед Богом должна говорить только правду. Но эта правда была связана с другими: с Игнатием, с Верой Васильевной, с Павлом. Язык не повернулся бы (não se atreveria) оговорить (denegrir) их. И Анна впервые на духу сказала неправду.
— Нет, не грешна, не читала, батюшка! — Сказала и ужаснулась (horrorizou-se) лжи. Не было сил поднять глаза на исповедующего.
Отец Яков заметил смятение (agitação) Анны, стал настойчивей (com mais insistência) выспрашивать:
— Может, глядя на мужа, ты реже стала в церковь ходить? Я давно его не вижу в храме божием, и второй раз на исповедь не идет.
— За мужа я, батюшка, не ответчица перед Богом.
— Нет, Анна, ответчица! Грешен не только тот, кто грешит, но и тот, кто его грехи покрывает! Не смущал (desnorteou) ли он тебя богоотступными речами (discursos apóstatas)?
Анна молчала. Отец Яков выспрашивал уже не о ее грехах, об Игнатьевых. Поняла это и испугалась страшно. Отец Яков страх Анны понял по-своему, что исповедница близка к раскаянию, но не может решиться. Подсказал ей:
— Наверное, ты невзначай (casualmente), дочь моя, видела у него запрещенные листки, в коих ворози Бога пишут против царя и веры Христовой? Прочитала и ужаснулась?
Анна молчала. Припомнился Степан Таранов. Закусила губу.
Поп намекнул, что в народе тайно передается из рук в руки богоотступная газета «Социал-демократ», и спросил, не видела ли она ее у мужа.
Этого было достаточно. Анну всю покорёжило. Она глянула прямо в глаза попу и осадила его:
— Я к тебе, батюшка, на дух пришла, а не на допрос, как к Воронову!
— Тшш! — зашипел (pôs-se a chiar) перетрусивший (acobardado) пастырь.
— Ты, которые пришли к тебе на дух, спрашивай об их грехах! Пускай каждый за себя кается! — резала Анна напрямик (sem rodeios). — А ты что меня допытываешь? — Выпрямилась, поправила полушалок, сказала решительно: — И в дом твой моя нога не ступит никогда!
Отец Яков ухватился обеими руками за аналой, словно боялся упасть, побледнел весь и не знал, куда деться: из-за ширмы удивлённо (com assombro) глазели (olhavam feitas basbaques) на него бабы.
Анна прибежала домой как ошпаренная. (escaldada)
— Что с тобой, доченька? — перепугалась свекровь.
— Поп об Игнатье выпытывал... Об тайных делах...
— Ах он бесстыдник! А еще поп! — всплеснула руками (ergueu os braços) Егоровна. — Какая ему забота об ваших мужних делах?.. На духу к красивой бабе присыкнулся (importunou), жеребец стоялый (garanhão velho)! Ай-ай-ай! Ай-ай-ай! — Старуха долго гневно возмущалась (indignou-se) поползновениями (intenções) попа и тихонько посоветовала: — А ты, Аннушка, дай-ка наветку попадье, ты к ним вхожа. Она его так исповедует, долгогривого, что он и другим закажет, как к чужим бабам присыкаться (importunar)!
— В их дом моя нога невхожа (não tem acesso) теперь!
Объяснять свекрови, что та не так поняла ее, Анна не считала нужным. Она думала о другом. Надо было бежать сейчас же в Дубровино и у другого попа получать отпущение грехов. Еще можно успеть, не поздно. Исповедница стала готовиться в дорогу: сбросила шубу, накормила грудью Сережку и снова оделась.
— Ты куда это, баба? — удивилась свекровь.
— К отцу Петру на исповедь. Ежели запоздаю, не бойтесь: заночую.
Вера Анны была уязвлена (ferida), но не подорвана (minada) окончательно. В душе ее все бунтовало( se revoltava)против попа, осквернившего (profanou) откровение (revelação) исповеди. Но таинство этого обряда (cerimónia) не переставало для Анны оставаться (permanecer) таинством (mistério). Страшно было представить себя без отпущения грехов (absolvição). «Что я, нехристь (pagão) какая, что ли?» — спрашивала она, глядя на икону в красном углу, перекрестилась, поклонилась и вышла из избы. Попался попутчик. На розвальнях (trenó) быстро добралась до соседнего села.
В церкви отец Петр как раз исповедовал, и ожидало немного народа, человек пять. Скоро Анна предстала перед священником. Он стоял у аналоя в латаном подряснике и ветхой епитрахили. На новую исповедницу глянул пристально, спросил:
— Ты откуда? Я что-то тебя не знаю!
— Из Духовского прихода, из Горюшек, батюшка.
Отца Петра это ничуть не удивило.
— Как зовут? — спросил.
— Анной.
Священник благословил исповедницу.
— С мужем хорошо живешь, красавица?
— Хорошо, батюшка.
— Со свекровью не ругаешься?
— С маманей ладно да мирно живем. Конечно, бывает, при случае скажешь порой и обидное слово, но так любим друг друга.
— Вот и молодец! Становись, раба божия Анна, на колени. — Отец Петр взялся было уже за епитрахиль (estola), чтобы накрыть ею исповедницу.
Анну удивила такая скоропоспешная исповедь. Она забеспокоилась:
— Батюшка, ты меня об грехах еще не спросил.
— Как не спросил?.. Спросил. У таких, как ты, все грехи — нелады с мужем, если не пара, да брань со свекровью. А ты и мужа любишь и со свекровью в мире живешь. Какие у тебя еще грехи? Любишь мужа — стало быть, не изменяешь ему. Чужого, по глазам вижу, ты не возьмешь, скорей свое отдашь. И ближнего не обидишь. Так ли я говорю, Анна?
— Так, батюшка, верно. — Анне было легко беседовать с бесхитростным (cândido) попом. И она ему без недавнего страха, что испытывала в Духове, призналась:— В вере, батюшка, ослабла, сомненья мучат.
— Это бывает, — не осуждая и не угрожая, согласился отец Петр. — Многие честные люди сомневаются. Это пройдет, — успокоил.
Каяться Анне больше было не в чем. Она стала на колени. Отец Петр накрыл ее голову епитрахилью, пробормотал какую-то молитву и сказал:
— Иди, Анна, с миром.
Исповедница положила на аналой деньги:
— Нет, раба божия Анна, это ты возьми обратно.
— Как это?
— А так, милая: я беру за исповедь только со своих прихожан. С других — ни-ни! Возьми я с тебя — ваш поп Яков на всю благочинию (decanato) растрезвонит (badalaria), что доход (rendimento)у него отбираю (tiro). Он с виду фарисей, а в душе мытарь (cobrador de tributos). Копейку любит и дрожит за нее. Из-за чего вы с ним не поладили (entenderam) — не знаю и знать не хочу. Я принял тебя не из корысти (interesse), жалея... Вот причащаться (comungar) завтра придешь — положи дьячку (sacristão) за теплоту (cordialidade), плохо он живет: со ссыльным-то попом не прибыльно (rendoso).
— Но и тебе, батюшка, жить чем-то надо же?
— Надо, баба, надо, — согласился отец Петр. — Только я твоим двугривенным не проживу. И не от приходу я кормлюсь, милая. У меня всего три бедных деревеньки. Поп Николай решил, что ссыльному попу больше и не положено. Я своим трудом живу: самопрялки (rocas) делаю, вьюшки (amortecedores) к ним да веретёна (fusos) бабам точу (amolo). Может, тебе самопрялочку надо? — неожиданно для исповедницы предложил он.
Анну очень удивил такой переход от исповеди к будничным делам. Но в то же время она видела, что отец Петр смотрит на это как на вполне обычное дело. И говорить с ним было отрадно (era um prazer), не чувствовалось ни страха, ни угрызения (remorso). Она ответила отцу Петру:
— Самопрялка у меня есть, батюшка. А вьюшечек хороших надо бы.
— Можно и вьюшечек. Тем и поддержишь меня. Ты иди ко мне в дом, посиди с попадьей, я скоро приду.
Анна пошла. Попадья пила в кухне чай, пригласил за стол и Анну.
— Я, матушка, говею (jejuo), завтра к причастью иду.
— И... голубушка, долговато задумала поститься, оголодаешь. Вижу, ребенка кормишь. С утра не поешь и хватит.
Отец Петр пришел скоро. Он тоже выпил стакан чаю и пригласил Анну в свою мастерскую. Там он достал с полки решето (crivo) с готовыми вьюшками и поставил на верстак (banco de carpinteiro). Вьюшки были берёзовые, дубовые и вересовые (urze), выточенные (esculpidos), как игрушки.
— Ты, Анна, возьми вот эти, вересовые: они прочнее (são mais resistentes), не трескаются (se fendem). — Поп сам помог выбрать лучшие и спросил: — Под швейную машину не прядешь (fias à máquina)?
— Нет, еще не прядывала, отец Петр.
— Многие прядут. Нитки (linhas) с войной трудно стало доставать (obter). Я и для таких ниток точу (amolo) вьюшки, хорошие, кленовые (de bordo). И вилашки к ним особые делаю. Нитка с ними не перекручивается (quebra). Может, возьмешь на случай?
Анна решила взять.
— Я сейчас доточу такую вьюшку, не успел до исповеди. — Отец Петр стал к токарному станку (torno), привел его в движение. Из-под острого мейзеля брызнула (jorrou) фонтанчиком (pequena fonte) мелкая стружка (raspas).
Анна посмотрела в другую сторону мастерской. В углу был небольшой горн (forja), перед ним наковальня (bigorna), а у станы тисы (torno).
— Ты, батюшка, и по кузнечному (de forja) мастер?
— Могу и по кузнечному, и по слесарному (de serralheiro).
— Ось (eixo) к самопрялке можешь выточить (tornear)?
— Оси есть готовые, Анна. — Поп достал пять осей. – Выбирай.
Анна выбрала две: одну для себя, другую для Степаниды.
— Хороши, чистая работа! — похвалила мастера.
— Довольна будешь, добрым словом помянешь. (guardarás boa lembrança)
За все отобранное Анной отец Петр взял совсем недорого.
— Деньги завтра принесешь. Я людям верю. — Присел и, вздохнув, признался: — Вот так и живу, всю жизнь с чем-нибудь вожусь, не могу без работы. Да праздному (ociosa) человеку и мысли дурные в голову лезут.
— Поди, тоже сомневаешься? — как-то само собой сорвалось с языка Анны. Она спохватилась (deu-se conta), когда слова были сказаны, и испугалась: не обидела ли хорошего человека?
А поп-работяга ничуть не обиделся и честно признался:
— Бывает, мучат и сомнения.
— Стало быть, сам в вере не тверд?
— Не тверд, Анна.
— И не страшно тебе?
— Мне, милая, страшиться (horrorizar-se) нечего. Если Бог есть, то он меня за мой труд простит. Труд — великое, праведное (justa) дело!
...До темноты Анна успела перебежать от Дубровина большое поле и выйти на столбовую дорогу (estrada real). Деревнями не страшно идти и впотьмах (no escuro). На душе было как в ясную погоду, ни облачка. И не потому, что грехи отпущены (absolvidos): отец Петр помог ей по-иному, без страха, оглянуться на свой сомнения, до этого так угнетавшие (que oprimiam) ее.
Игнатий давно примечал, что на душе у его Анюты неспокойно, баба мечется (agita-se), места себе не находит, но не мешал ей, не спрашивал ни о чем. Знал, что пока не перебродит (sossegará), не станет все на свое место, — не откроется она. А перебродит — сама распахнет душу.
Когда пришла Анна из Дубровина, Игнатий и виду не показал, что знал, где она была, дал ей спокойно договеть и причаститься (comungar). После свершения этого таинства Анна, благодарная мужу, сама призналась ему: рассказала, как исповедовал ее отец Яков, и спросила с тревогой:
— Как же теперь быть-то, Игнаша? Неспроста он выведывал о тебе.
— Не бойся, Анюта, в тюрьму не запрячут (vão meter-me). А в солдаты возьмут меня скоро. Иван Борисович в Лесной сказывал, что, кто из деповиков был на подозрении (sob suspeita), сех в армию поотправляли. И тебе сам поп о том наветку дал, что мне туда же пора готовиться.
— А мы-то с маманей как же?
— Как все, Анюта. Мы не святее других. Тяжко вам будет, знаю. Но бывает хуже. Подумай-ка, что пережили Орест Павлович с Верой Васильевной. Держись их. В трудную минуту они подскажут, как быть. А от попа Якова сторонись подальше. Ты сама поняла, что он за человек. Не по пути нам с ним.
— Я сама это вижу. Но страшно мне, Игнатий: а вдруг Бог накажет за твое безверье да мое сомненье? — Анна понизила голос до шепота. — А с другого краю подумаешь, как же это Толстой-то не убоялся (amedronta)? Ты сказывал, что от церкви его отлучили (excomungaram), прокляли (amaldiçoaram). А он не убоялся (amedrontou)!
Игнатий не сразу ответил, обдумывал. Анне показалось, что он и сам еще не знал, где правда. Но она ошибалась: ее мужик все больше понимал, кому нужны попы и церковь. Он рад был, что и у Анны пошатнулась (vacilava) слепая вера, что стали на многое открываться глаза, но боялся, как бы не отпугнуть (fazer recuar) ее от откровенного разговора о попах и боге.
— Анюта, ты говоришь, что страшно подумать о вере, — осторожно начал он. — Только на этом страхе-то вся она и держится (assenta). Подумай, ты причащалась сегодня. И поп прежде, чем дать тебе причастие, вышел с чашей и пропел: «Со страхом божиим и верою приступите (aproximai-vos)!» Чуешь (pressentes)? Со страхом! А ты не бойся! Умные люди давно перестали бояться, потому — прозрели. Им виднее с высоты-то поповский обман. Они в другую, в настоящую правду поверили! Вот и Толстой не убоялся говорить о попах, хоть сам и не отрешился (renunciou) совсем от веры. А такие люди, как Орест Павлович, и Богу полную отставку дали (deram tábua). Бога, Айюта, попы выдумали, чтобы держать народ в темноте да морочить (mistificar) его. Темный-то народ мало видит, что к чему.
— Игнатий, но и среди попов есть хорошие люди. Вон отец-то Петр!
— Ты попа Петра не ставь в пример. Он ссыльный, да и не поп, мастер! Его за то и сослали (deportaram), что много видеть стал да обличать (desmascarar) архиерея (bispo) и благочинного (reitor). Попы правду и в своем кругу не терпят (toleram).
Если бы Игнатий раньше осмелился (atrevesse) так говорить с Анной о попах и вере, она бы не только не стала слушать — отвернулась бы (ter-se-ia virado) , замкнулась (isolado) и отгородилась (separado) от него. Теперь она слушала внимательно, начинала верить, что муж говорит правду, хотя эта правда для нее была еще очень тяжела.
...Наумов не ошибся, что ему скоро быть в армии. Пять дней спустя его вызвали в волостное правление и забрили (alistaram). О льготах (isenções) и речи не было. До отправки на станцию оставалось три дня. Игнатий ночей не спал, торопился за этот срок сделать все по дому. Но надо было передать и дела кооперации Матвею Дымову, при себе избрать хорошего члена правления. Долго он ломал голову — кого, и не находил. Подсказали Анна и Степанида:
— Веру Васильевну! Намекни пайщикам – изберут! Ее любит народ.
И верно, учительницу охотно избрали в правление. Игнатий был спокоен.
Провожая новобранца, мать убивалась. А Анна перенесла страшное горе без слез, смело взвалила на свои плечи все мужичьи заботы по дому.
Sem comentários:
Enviar um comentário