Теодор Пфеферкорн, сын крестьянина из-под Целлерндорфа, и сам всю жизнь мечтавший стать самостоятельным крестьянином, был одного возраста с Оришкой. Жизнь не баловала (cumulou) удачами Пфеферкорна. Он был старшим сыном многодетной семьи. Когда ему исполнилось шестнадцать лет, отец послал его в Вену.
— Ты становишься взрослым, Теодор, тебе скоро надо устраивать свою жизнь, обзаводиться (constituir) семьей, а начинать не с чего: у нас так мало земли, что двумя семьями не проживем, — открывал отец глаза сыну. — Иди в столицу к дяде, Отто Пфеферкорну, у него мебельная мастерская, приобретешь профессию, заработаешь денег, купим участок земли у Зигманов, и ты будешь самостоятельным хозяином. Потрудишься хорошо — и дядя поможет.
Теодор исполнил волю отца, стал хорошим краснодеревщиком (ebanista) и зарабатывал денег немало. Но все они уходили на воспитание младших братьев и сестер да на покрытие долгов по хозяйству отца. Отто Пфеферкорн разорился (ficou sem recursos). Теодор оказался безработным. Лет пять пробивался случайными строительными работами, научился плотничать (carpintejar). Жизнь заставила взяться и за слесарное дело и даже за портняжное (de costura). Многое умел Теодор, но никогда у него не было столько денег, чтобы приобрести свой участок земли и осесть (instalar-se) на нем. В надежде на лучшее будущее Теодор так и не женился.
Попав в распоряжение Оришки, он не ждал ничего хорошего для себя и в России. Убогий вид вдовьей избы ужаснул его. Но все, что удалось пережить Теодору в первый же день в этой избе, изумило (maravilhou)и тронуло его. А когда проснулся утром, — глазам своим не поверил: на табуретке (mocho), около его изголовья, лежало чистое обмундирование и белье. Теодор вскочил и, смешной, несуразный (desajeitado) в крестьянском домотканом одеянии (veste), подбежал к Оришке, схватил ее большую, по-мужичьи мозолистую (calosa) руку и поцеловал.
— Но, но! — прикрикнула на него вдова, вырвав руку. — Об глупостях ты позабудь!
Теодор забормотал извинения. Хозяйка же, не понимая ничего, а потому и не слушая, слила ему на руки (derramou-lhe água nas mãos), дала утирку (toalha), потом подтолкнула (empurrou) за печку, подала туда одежду (levou roupa para lá). Теодор переоделся. Вышел — хозяйка и ее ребята уже сидели за столом, но есть не начинали. Оришка показала Теодору на красное место (lugar de honra) у окна, как мужчину заставила резать хлеб и показала на блюдо: начинай, мол. И пока он не зачерпнул (tirou) похлёбки (sopa grossa), никто не потянулся к блюду. Теодор сразу почувствовал, что здесь он не пленный и даже не работник, а чуть ли не член семьи (quase um membro da família), которого уважают и считаются с ним. Он ел и, посматривая на хозяйку, думал: «Кто она, солдатка или вдова?.. Кто бы ни была, а трудно ей без мужчины с такой семьей». Пожалел бабу, захотелось помочь ей, заплатить добром за доброе к нему отношение.
— Сема, ты пили (serra) с Федором до обеда дрова, — распорядилась Оришка после завтрака, принесла пилу (serra), напилок (lima) и спросила Теодора: — Наточить-то (afiar) да развести (travar) сумеешь?
Теодор догадался, чего от него хотят, утвердительно кивнул, примостился на скамейке и начал на диво умело (de modo admiravelmente destro) действовать напилком (com a lima).
«Гляди ты, у него, знать бывал в руках инструментишко!» — удовлетворённо отметила Оришка и занялась своим делом.
Пилку (serragem) дров пленный и Сема закончили быстро. Теодор прошел под навес (alpendre) и начал рассматривать косулю. Таких неуклюжих (desajeitadas), несуразных (canhestras) орудий (ferramentas) он еще не видал. В уме же прикидывал (calculava): нельзя ли это убожество (mediocridade) переделать на самый простой плужишко? За таким размышлением (reflexão) и застала (surpreendeu) его Оришка. «Косулей интересуется: хозяин, знать. Дай-ка бы ты, господи! Понадсадила (estraguei) я свои рученьки с этой проклятой пашней (terreno lavrado)», — думала она.
Теодор знаками показал, что ему надо ключ — отнять лемех (relha). Вдова принесла. Тогда Теодор показал, что с лемехом (relha) и отрезом необходимо идти в кузницу (ferraria). Хозяйка поняла и охотно согласилась. После обеда она велела Семе проводить Теодора к духовскому кузнецу. Но как была поражена (surpresa) Оришка, когда вечером пленный вместо лемеха принес бог весть и что! Она чуть не побила его. Но Теодор объяснил знаками, что ему нужен плотничий инструмент (ferramenta de carpinteiro) и материал.
«Черт его знает, австрияка, может, он и впрямь (na realidade) лучше затеял изладить (entenda melhor que deve fazer)», — смирилась (resignou-se) Оришка и достала у соседей, что у нее требовали.
Три дня трудился Теодор под навесом (alpendre): тесал (desbastou), строгал (aplainou), долбил (martelou) и сделал наконец орудие, похожее на плуг (arado).
— Мастер! — похвалила Оришка и принесла из овина (secador para cereais) деревянную рассохшуюся (ressequida) борону (grade). — Перевяжи-ка (ata) вот!
— Пфуй (credo)! — скорчил (fez) Теодор презрительную (desdenhosa) мину (careta), отбросил борону и затараторил (a tagarelar) быстро-быстро по-своему (na sua língua). В его речи то и дело проскальзывало (ressaltava) русское слово «железо», орошо усвоенное(aprendida) в кузнице (ferraria). Оришка по жестам Теодора догадалась, что он может сделать хорошую борону, если она достанет ему железа. Вдова задумалась: у нее были прибережены деньги на починку (reparação) колёс. Раз пленный оказался таким мастером, то, рассчитывала она, сам поправит и колёса. Оришка сходила с Теодором к Векшину в лавку (в артельной сортового (de qualidade) железа не было) и купила, что требовалось. Теодор сам выковал (forjou) зубья, нареезал их, изготовил гайки (porcas), сделал деревянную решетку, и скоро борона была готова. И главное, его не нужно было заставлять: сам видел дело.
— У тебя, Федор, золотые руки!
— Я, Ирен, работайт умейт, — заверил он хозяйку, начав осваивать русский язык, и посоветовал: — Рам новый надо, — показал на подслеповатые оконца (janelas pequenas) избы. — Дас ист швах!
— Я без тебя вижу, что швах, — согласилась Оришка. — Лесу нет.
— Хозяин есть лес дал, Теодор рам ему сделал. Хозяин Ирен лес дал. Хорошо?
— Плохо ли! — задумалась Оришка и начала действовать.
Василий Таранов отделывал (fez o acabamento) заднюю половину дома, и ему требовались хорошие двери и рамы. Она предложила услуги Теодора. Таранов согласился, дал лесу, привез из Лесной в счет оплаты необходимый инструмент. Теодор приспособил (adaptou) синик под мастерскую и начал работать. Он стал и Сему приучать к столярному делу (carpintaria).
К Пасхе изба Оришки преобразилась (transfigurou-se). Вместо маленьких окошек красовались (resplandeciam) большие, светлые. В пасху мужики и бабы столпились около Оришкиной избы, окружили воспрянувшую духом (que recobrara o ânimo) вдову.
— Счастье тебе привалило (tiveste sorte), баба! — позавидовал (invejava) Филя Быков. — Изба-то стала не хуже дома Василия Таранова.
— Тьфу, тьфу, тьфу! — трижды плюнула Оришка через плечо. — Не сглазь (não ponhas mau olhado), проклятущий завистник! — А сама была довольна (satisfeita) похвалой (pelo elogio).
— Обживется (vai habituar-se), приобыкнет (acostumar-se) в нашей жизни, ты в дом его прими, Федора-то, — посоветовала Лизавета Федулова. — За таким не пропадешь небось!
— Нельзя, мы веры разной, — серьезно возразила вдова.
— Вера не помеха (estorva). Поди, своя бабенка в неметчине-то (Alemanha) есть.
— Не зцаю, не выведывала (tentei averiguar). Без надобностев мне то (não há necessidade).
Поразил мужиков и Теодоров плуг. Австриец пахал, не тратя столько сил, как требует этого косуля.
— У него плужина не хуже еакковского идет! — похвалил Спиридон Нечаев. — Дай-ка, Федор, я попробую!
Нечаев прошел борозду (rego) — понравилось. Попробовали другие мужики — плуг как плуг. Присели с Теодором на межнике, закурили.
— Ты, Федор, в хозяйстве понимаешь толк! Руки приделаны (estão adaptadas) ладно!
Быкова интересовало другое:
— Ты, Федор, три месяца с нами в одной деревне живешь, а как тебя по фамилии, мы по сю пору не знаем.
— Я есть Тхеодор Пфеферкорн.
— Знаем, что Федор, а другое мудрено (é difícil), непонятно. Вон у Исусика пленные живут, в одной партии с тобой прибыли, их понятнее кличут: Крафтов, Миллеров, Кернов. А у тебя черт-те что, не выговоришь.
Теодор понял Филю по-своему, что мужик спрашивает его о партийной принадлежности, обрадовался, что понял, и ответил:
— Я есть социал-демократен.
— Демократов? Ну, вот это совсем другое дело. Ты бы так давно и сказал. А то человек самостоятельный, а фамилии нет, неудобно вроде.
— А по батюшке как?
— Не понимайт.
— Отца как звали?
— Петер.
— Ясно. Так и будем звать: Федор Петрович Демократов, — перекрестили мужики австрийца и как бы приняли его в свой круг.
— Оршпку ты, Федор Петрович, цени: она самостоятельная баба, — от души посоветовал один.
— Потрафишь (agradarás) — в обиду не даст! — подсказал другой.
— Ирен есть хороший женщин! — согласился Теодор. — Справедливый, тшестный (honrada).
Еще больше укрепился Теодор в высоком мнении о своей хозяйке, когда на его глазах Оришка вступила в бой за него с Векшиным. Купец сразу после Пасхи заявился к вдове с требованием, чтобы она возвратила ему пленного.
— На-акося, выкуси! (não darei)— показала ему Оришка фигу (fez-lhe uma figa).
— Я тебе другого такого жеребца (garanhão) дам. А этот мне самому нужен.
— Скажи ты, «самому»! — упёрла руки в боки (pôs as mãos nos quadris) вдова. — Сама-то над им, чай, я, а не ты!
— Ну, дай хоть на время, пока рамы да двери поделает в доме!
— Рамы, двери сделать — это можно. Вези лесу, Федор так и быть (seja) изготовит. Только спервоначалу заплати за работу.
— Это как, то есть, заплати? Он пленный.
— Для тебя пленный, а для меня мой хороший хозяин (administrador). Ему зазорно платить (tens vergonha de pagar a ele) — плати мне. А за так у тебя у самого девятеро, их и заставляй, — отрезала вдова.
И сколько ни хитрил (usasse de astúcia), ни грозил (ameaçasse) купец, ему пришлось сдаться. Хотелось, чтобы столярные работы (marcenaria) в доме были выполнены умелыми руками Теодора. Оришка не отпустила Федора одного снимать мерки, пошла с ним сама.
— Ты, мужик, не стыдись, — советовала дорогой, — за работу ломи что ни есть выше. Выдюжит купец, не трудами нажито (acumulado). А еще лучше, скажи мне, что чего стоит. Я-то с него сдеру, будь спокоен!
Теодор выслушал требования заказчика. Подсчитал — сто девяносто рублей.
— Выкладывай денежки! — потребовала вдова.
— Ты что, Оришка, ошалела (ficaste tonta)?
— Федор, пошли домой! — решительно повернулась вдова.
— Уступи хоть малость, нельзя так!
— Мы, Осип Мартьянов, не у тебя в лавке, без запросу.
Купцу пришлось согласиться и выдать сто двадцать рублей задатку (de sinal). Дома Оришка сотню положила на стол.
— Это тебе, Федор. Купи себе одежонки, приоденься к Троице. А то мне за тебя стыдобушка (envergonhada), ежели в таком рванье покажешься в праздник на люди.
Обмундирование на Теодоре действительно порядком (bastante) износилось (estava gasto). И хозяйка должна была побеспокоиться (cuidar) о человеке. Но то, что она давала на новую одежду, а не совала (enfiou) какие-то обноски (trapos velhos), как это делали Тарановы со своими пленными, удивило Теодора и обрадовало, хотя деньги вдовой и были получены за его работу. «Нет, Ирен, и я не останусь у вас в долгу (pagarei na mesma moeda)!» —решил он. В воскресенье купил у Векшина в лавке себе на костюм, ботинки и еще что-то завернутое в бумагу. Приобрел утюг (ferro de engomar), иголок и ниток (agulhas e linhas).
С весны Теодор жил в синике, где столярил (trabalhava em marcenaria). По вечерам запирался в своей мастерской и просиживал за шитьем (a costurar) до поздней ночи. В Троицын день, когда Оришка отстряпалась (acabou de cozinhar) и собиралась к обедне, в избу явился он в новом костюме, в сорочке с галстуком (de camisa com gravata). Щеки его были чисто выбриты. На одной руке он нес шерстяное коричневое платье (vestido de lã castanho), а в другой туфли и чулки (sapatos e meias).
— Чтой-то, Федор? — отступила (recuou) Оришка.
— Это есть вам, Ирен!
Оришка развернула платье и, возвращая его, сказала пленному, смеясь:
— Иди-ка ты с ним под черти, Федор!
— Не обижайт, Ирен!
— Какая тут обида? У нас такие только сельские (rurais) носят. Напяль (se enfiar) я его на себя — засмеют.
— Вы померяйт!
— Ну что ж, померять (provar) можно, — сдалась после некоторого колебания хозяйка и направилась с платьем в сени.
— И это, и это! — подскочил к ней с туфлями Теодор.
— Давай и это, мерять так мерять.
В избу вернулась Оришка, сама на себя не похожая. Платье и туфли были впору (serviam), точно сделаны по мерке. Она подошла к потускневшему на стене зеркалу, глянула на себя — и не узнала. Повернулась одним боком, другим — понравилось, .
— Как же ты, Федор, угодил-то во всем? — ласково улыбнулась.
Теодор, счастливый, что сделал приятное хозяйке, признался:
— Платье, Ирен, на глаз шил. А туфли покупал, измерил ваш след на земле. Мой глаз верный!
— Да уж верный, что и говорить! — засмеялась довольная Оришка. — Однако надо собираться (aprontar-me). Проточим лясы-то (se confabularmos), а обедня и пройдет. — И направилась снова в сени.
— Вы куда, Ирен?
— Как куда? Переодеваться.
— Вы так и идит в Духоф.
— Что ты, милый, одурел али как?
— Затшем одурел? Хороший платье!
— Да засмеют, дурной!
— Не имейт праф!
«А что, если и в самом деле пойти? — зародилась (surgiu) дерзкая (temerário) мысль у Оршпки, — Взять да и пойти вместе с Федором! Глядите, мол, и человека одела и сама барыня барыней! Вот вам и Оришка! Я еще некоторым многим утру нос-то!» — решилась она и вернулась.
— Ладно. Пусть будет так, перетакивать (tomar outra decisão) не будем. Пошли!
Оришка еще посмотрелась в зеркало и поняла, что волосы, заплетённые (entrançados)
по-деревенски рожками, никак не подходят к такому платью. Распустила (soltou) их, заплела в косу (fez uma trança) и собрала ее в узел или куфту (trouxa), как называли в селе. С новой причёской (penteado) она еще похорошела (ficou mais bonita), прошлась по избе, примериваясь (provando), повернулась к ожидавшему ее Теодору, подобрав губы (encolhendo os lábios), сказала:
— Ну, двинули, Федор Петрович! К обедне я с нарядами опоздала, а в народе на ярмарке потолкаемся (vaguearemos).
Оришка и Теодор удивили все Духово. Перед ними расступались (abriam alas), давали дорогу (deixavam passar), глядели на них во все глаза (muito atentamente).
— Женился он, знать, на ней!
— Гляньте, одел-то как!
— Богат, стало быть! — шептали (sussurravam) бабы, но вслух ни одна не осмелились (ousaram) бросить что-либо обидное: «Брякни сдуру-то, а у ней он вон какой важный! Защита!»
Оришка слышала, что шепчут (sussurram) о ней, свысока (com ar altaneiro) поглядывала на завистниц (invejosas) и шла прямо к ярмарочным палаткам (tendas de feira).
— Посторонись-ка, народ! Ишь невидаль какая (grande coisa) — по-городскому оделись люди! Дайте пройти, купить кой-что надо!
— Проходи, сделай милость, Орина Сергеевна.
«То-то, Сергеевна стала!» — отметила Оришка и с достоинством развязала узелок с деньгами, выбирая на прилавке косу.
Sem comentários:
Enviar um comentário