Capítulo 32

В артиллерийском полку (regimento) береговой (costeira) обороны (defesa) Петрограда закончилась вечерняя поверка (chamada). Настал (chegou) вольный час до сна. Можно было написать письмо, поразмыслить (meditar) над получен­ным из дома или просто посидеть да покурить с това­рищами на берегу залива (golfo), полюбоваться им, спокойным в негаснущий (inextinguível) вечер белой ночи, побеседовать о войне, о доме.
Игнатий Наумов, томимый (afligido) тревогой об Анне и матери, присел в стороне и глубоко задумался. Второй месяц не было вести из дома. Последнее письмо, полученное вскоре после Пасхи, радовало: Анна послушалась его совета, дала резкую (ríspido) отповедь (remoque) попадье. И вдруг замолчала. «Что бы это значило?» — терзался (atormentava-se) артиллерист.
К нему подошел и присел рядом товарищ по орудийно­му расчету, Илья Алмазов, питерский металлист (metalúrgico). Рослый, лобастый (testudo), с густыми (densas) опущенными (decaídas) бровями (sobrancelhas) и зоркими (perspicazes) серыми глазами, он пристально глянул на загрустив­шего (entristecido) солдата и не сразу заговорил с ним. Привычным дви­жением поправил усы, достал из кармана баночку из-под карамели (rebuçados), встряхнул (sacudiu), открыл ее, свернул (enrolou) самокрутку (cigarro) и про­тянул махорку Наумову. Игнатий молча принял солдат­ский портсигар.
— Грустишь (estás triste)?
— Неспокойно у меня тут (sinto desassossego aqui), — приложил руку к груди солдат.
— Не тужи (não te aflijas), — ободрил (animou) Алмазов, — время теперь в де­ревне горячее (intensa). 
Некогда — вот и не пишут.
— Так-то так, Илья Ильич. — Алмазов был старше На­умова на десять лет, и Игнатий величал (tratava) его по имени и от­честву. — Только моя жена аккуратная (ordenada), нашла бы время написать. Чует (presente) сердце: неладно что-то дома.
— Выше голову, солдат! Ничего еще не случилось, а ты... Верь, не сегодня-завтра получишь ответ!
— Твоими бы устами...
Не успел Наумов договорить, как идущий от штаба (estado maior) ар­тиллерист с пачкой писем крикнул издали:
— Эй, Наумов, пляши (dança)! Вот оно, долгожданное!
Наумов подбежал к почтальону (carteiro).
— Нет, ты спляши, без того не получишь!
— Не балагурь-ка ты, брат, — вмешался Алмазов. — Та­ким не шутят. Ты заставишь плясать человека, а может, в письме такое, что не до пляски (dança).
И верно, даже внешний вид письма заставил насторо­житься (mostrar-se inquieto) Игнатия: адрес был написан не рукой Анны. Пись­мо оказалось от Веры Васильевны. Осторожно и долго под­готовляла учительница солдата, чтобы сказать ему горь­кую правду о сыне. Алмазов видел, как Наумов с первых же строк замер (parar) над письмом, побледнел и дрогнул, уронив (tendo deixado cair) голову в ладони.
— Э, солдат, так не годится! В армии по уставу не по­ложено вешать голову (desanimar). А ну-ка, рассказывай, что случи­лось?
Игнатий, не отвечая, передал письмо. Ночью, лежа рядом с Наумовым на нарах, Алмазов успокаивал друга:
— Верю, Иваныч, тяжко потерять сына, да еще перво­го! Не скоро зарубцуется (cicatrizará) такая рана. Только ты воли сердцу не давай. Стисни (cerra) зубы, крепись (coragem)! — Полежали молча. Илья Ильич приподнялся на локте, зашептал: — А жена у тебя — молодец! Слезы, пишет учительница, не проронила (deixou cair uma lágrima). Среди женщин такие — редкость!
—  Анна у меня — большой души человек!
— Большой! — согласился  Алмазов и посоветовал: — Ты знаешь что? Завтра воскресенье, мне дали увольнитель­ную (licença): с женой с детьми повидаться (avistar-se). Просись и ты, будто о сыне помолиться. Посмотришь на столицу, отвлечешься от тяжких дум.
Утром два друга были в городе, поехали сразу на Вы­боргскую сторону, к Алмазову. Дом, в котором жила семья металлиста, был большой, пятиэтажный, длинный и уны­лый, как казарма (caserna). И внутреннее устройство (estrutura) напоминало ее своими длинными темными коридорами. Алмазов долго вел Наумова по одному из них и наконец остановился около двери. Постучал — никто не отозвался. Солдат ударил по­громче.
— Мамы дома нет, — прозвенел в ответ детский голос.
— Вовка, это я, папа!
— Витька,    вставай,   папка  приехал!— обрадовался мальчик, повернул ключ в замке.
Едва успел Илья Ильич переступить порог, на шее его повисли два босоногих (descalços) мальчонка в одном нижнем бельиш­ке. Старшему было лет девять, младшему около семи.
— Что вы так долго спите? — спросил отец, обнимая и целуя детей.
— Нам мама велела. Во сне, говорит, меньше есть хо­чется, — ответил старший, Вова. — А может, и манная ка­ша (semolina) на молоке приснится (sonhes).
— Не приснилась?
— Я не мог уснуть (adormecer), — признался с грустью Вова.
— А я спал все время! — похвастал Витя.
— Ну?.. Поди, один, без Вовки, всю кашу съел?
— Так ее, папа, не было.
— Так, значит, манная каша и во сне не снится? — по­шутил отец. — А ну, одевайтесь быстрее!
Мальчики надёрнули (vestiram) штанишки (calcitas), надели (vestiram) рубашонки (camisitas), побежали в коридор умываться. Отец остановил их:
— Захватите (levem) с собой чайник (bule), кипятку (água a ferver) по пути прине­сите.
Пока мальчики умывались, Илья Ильич поставил на стол тарелку и четыре чашки. Из кармана брюк достал три пайки (rações) хлеба, разрезал их на ломтики (fatias). Из той же солдат­ской «кладовой» (despensa) извлёк (tirou) кусочков (torrões) десять сахару, что выда­вали артиллеристам к чаю, и высыпал (despejou) их из бумажки (papelinho) в ва­зочку (recipiente). Ребятишки прибежали, глянули на стол, и глазёнки (olhinhos) на бледных личиках (rostinhos) заблестели.
— Мама пришла! — запрыгал Витюшка.
— Придет и мама, — успокоил отец, налил сыновьям по чашке чаю.
Мальчики взяли по ломтику хлеба и с судорожной (convulsiva) то­ропливостью начали есть, не сводя голодных взглядов с того, что осталось на тарелке.
— Садись, Игнатий! — пригласил Алмазов.
Гость отказался: рука не поднялась бы отнять у голод­ных ребят и крошку (migalha) хлеба. А свой паёк в горе приберечь (guardar) не догадался.
— Садись! У нас, брат, не принято, чтобы хозяева ели, а гость со стороны голодные слюни глотал.
(fique com água na boca). 
Пришлось сесть и выпить чашку чаю. Но к хлебу Игна­тий не прикоснулся (nem tocou). На ребятишек больно было смотреть. Широкие в кости (espadaúdos) и рослые, как отец, мальчики были не­привычно (de modo estranho) для деревенского взгляда худы и бледны (magros e pálidos). У стар­шего от носа к губам врезались тонкие ниточки морщинок (pés -de-galinha). У младшего — нездоровая синева под глазами. При виде их у Наумова свое горе притупилось (embotou-se). «Вот у него, — гля­нул на Алмазова, — живы, а не на радость. Ох, не на ра­дость!»
Пришла наконец мать, поставила сумку с продуктами, обняла солдата, хотела улыбнуться, но губы страдальчески (penosamente) покривились (crisparam-se), заплакала.
— Устала? — спросил жену Илья Ильич, посадил   на стул.
— С ночной смены (turno da noite) в семь пришла, — призналась хозяй­ка, — и сразу на рынок, да у лавок в очередях простояла до полудня. А что купила? Пять фунтов хлеба, два стака­на пшена, десять луковиц да шкалик постного масла. Про­пади она пропадом (que vá para o diabo que a carregue), такая жизнь! 
— Она бессильно уронила руки на колени и устало пожаловалась: — За картошкой и сил не хватило стоять.d
Наумову показалось, женщина настолько вымотала (esgotou) силы, что вот сейчас сомкнёт (cerraria) веки (pálpebras) и сидя заснёт (adormeceria). А она при­ободрилась (ganhou alento), шагнула к нему.
— Вы простите меня: в доме гость, а я и не поздорова­лась. — Протянула руку и просто сказала: — Меня Машей зовут.
— А меня — Игнатием. — Наумов пожал небольшую, по-рабочему крепкую руку. — Мы с Ильей Ильичом из од­ной батареи.
— Долго вы еще провоюете (combaterão)? — спросила Маша, поправ­ляя (compondo) ребенку.
— Да мы-то вроде и не воевали еще, — попытался от­шутиться (escapar com uma piada) гость. — Ни одного снаряда (projéctil) не выпустили (lançámos).
— Все равно, не вы, так другие, — атаковала Маша сол­дата. — Точим мы точим (torneamos) для вас, ненасытных (insaciáveis), снаряды (obus), а вам все не хватает. — Хозяйка с укором (reprimenda)  покачала  голо­вой. — Пишут, немцы в Карпатах из пушек (canhões) палят (disparam), головы не подымешь,  а  нашим бедным солдатикам и ответить нечем.
— Так, так, Машенька, — подзадорил (provocou) Алмазов. — Возь­ми его в оборот, спроси вражьего сына,  зачем  он  войну начал?
— Шутник ты, право, Илья Ильич! — засмеялся На­умов.
— Так не начинал, значит?
— Что-то не помню, чтобы такая охота была.
— Вот и я не начинал. Может, это ты, Маша, во всем виновата?
— Да, Илья, мы во всем  виноваты, — резко  сменила Маша шутливый тон на серьезный. — Много нас,  винова­тых! Вчера нам так хозяин завода и сказал, когда мы нача­ли жаловаться на высокие нормы да бесконечные смены. «Война, — говорит. — Не роптать, а патриотически трудить­ся надо. У станков сражаться (lutamos) за победу, как наши доблест­ные (valorosos) воины на фронте!» — «Наших-то доблестных бьют и в хвост и в гриву (sem dó nem piedade), отступают (recuam) в  Карпатах,  скоро  обратно Львов сдадут немцу!» — крикнул кто-то. А хозяин опешил (ficou pasmado), насторожился (mostrou-se inquieto), зыркает (espreita) глазищами, кто такое выкрикнуть осмелился (ousou). А потом так это зло: «В том, что наши отступа­ют (recuam), вы виноваты: мало боеприпасов (munições) вырабатываете (produzem)!» Слы­хали, что выдумал (inventou)? А он, выходит, в стороне? 
— Ты, Машенька, чего-то сегодня на боевом взводе, — тепло обнял Алмазов жену. 
— Успокойся, забудь на время обо всем: у тебя гости.
— Мы все, Илья, на боевом взводе. Посмотрел бы ты, что вчера было, когда хозяин брякнул (atirou) нам такие обидные слова!
—  Шевелится (agitou-se) народ?
— Трудно теперь нашему народу  шевелиться:   завод стал военным, каждый шаг под охраной. Увели вчера де­сятка два рабочих. Только... — Маша задумалась, — наста­нет час  (chegará a hora)— и охрана не сдержит (não deterá)!
—  Это верно, Машенька! Грозный час приближается!.. А пока, — улыбнулся Алмазов, — надо и об обеде поду­мать.
—  Картошки-то нет, придется бежать за ней.
— Это дело поправимое. Ты займи  (pede emprestado) у соседей па по­хлёбку (sopa grossa). А мы с Игнатием сходим, добудем тебе и кар­тошки.
—  Вот за то спасибо обоим скажу!
— Насмотрелся, как живётся женам без нас (como iria a vida das mulheres)? — спросил Илья Ильич Игнатия, когда вышли на улицу.
—  Вдосталь (à vontade)!
До конца квартала прошли вместе, а когда свернули за угол, к рынку, Алмазов сказал:
— На рынке ты один с картошкой справишься. На, дер­жи, — передал мешок и деньги. — А я тем временем более важное сделаю. Квартиру помнишь?
— Найду.
— Вот и хорошо. Я скоро вернусь, — пообещал, пред­упредив: —Патрулям (patrulhas) на глаза не попадайся (não apareças diante dos olhos), — и перешел на другую сторону улицы.
Наумов никогда не бывал на столичном рынке, и его поразило, что все здесь продавалось на мелкий разновес. Когда он пробился к картошке и попросил свешать (pesar) ему пуд, на него набросились женщины, что он хочет оставить их голодными, и больше пяти фунтов купить не дали. У другого стола солдат пошел на хитрость (usou de astúcia): сказал покупа­тельницам, что он в увольнении (estava de licença) всего на несколько часов, а дома жена болеет и дети голодные. Разрешили взять де­сять фунтов. У Игнатия были скромные (modestas) солдатские сбере­жения (economias), которые думал послать сегодня домой. На рынке он решил иначе: «Анна с матерью худо-плохо без куска хлеба не сидят, картошка своя. А здесь и во сне ребятишки сыты не бывают», — и купил Маше три фунта мяса да су­шёного (seca) судака (perca). Когда он со всем этим явился к Алмазовым, Илья Ильич был уже дома, о чем-то беседовал с сыновья­ми, а Маша крепко спала.
— Ого, удачный выход! — похвалил Илья Ильич и сам похвастал: — Но и у меня не плох. Видал? — Он достал из кармана газету. — Тебе учительница сообщала, что твоя Анна отправилась в Нижний и Кострому. Прочитай-ка, что о Костроме пишут!
Наумов развернул уже знакомый ему листок «Социал-демократа» и замер над ним. Алмазов видел, как лицо его товарища, всегда спокойное, невозмутимое (imperturbável), побагро­вело (se pôs rubro).
— Против своих? — не сказал, а тяжело прохрипел Иг­натий.
— Тебе это в диво, а мы не такое видали в пятом году.
— Против своих хватает боевых припасов (munições)?!
— Как видишь, — иронически усмехнулся Илья Ильич. Игнатия удивило спокойствие Алмазова, а улыбка по­казалась неуместной (descabido).
—  Не пойму я тебя что-то, Илья Ильич. Словно тебя и не трогает (toca) все это, — упрекнул он друга, показав на газету.
— Не трогает, говоришь? — Щёки солддта порозове­ли (coraram). — Может, по-твоему, меня не трогает и то, что завтра моя Маша, как костромские ткачихи, вот из-за них, голод­ных, — Алмазов обнял Вову и Витюшку, — вот из-за них, — подчеркнул, — выйдет вместе с другими на улицу требовать хлеба, а на нее поскачут (saltam) с шашками (sabres) наголо (desembainhados) жандармы и казаки?.. Так, что ли? — сурово (severamente) спросил он.
Наумов молчал. Кровь от лица отхлынула (refluiu).
—  «Не трогает», — передразнил (arremedou) Алмазов. — Тут все ки­пит (ferve)! — ударил кулаком в грудь. — Бушует (se enfurece)! — Передохнул и уже ровное: — Кипит, а ты не давай раньше времени вы­плеснуться (derramar) через край (em demasia), как молоку из кастрюли (caçarola) на горя­чую плиту (fogão). Сразу все в пар превратится (se vaporiza). Не кипенье (ebulição), а вы­держка (domínio de si), работа нужна!
— А что мы с тобой можем в казарме, как в клетке (gaiola)?
— Что? Открывать глаза артиллеристам, чтобы в реши­тельную минуту против своих, против самих себя прицел (mira) не поставили! Ясно?
— Оно вроде и ясно, однако...
— Опасно?.. Да, чуть оплошал (falhaste) — и под военно-полевой (tribunal militar) угодишь (cairás)!
— Это как есть.
— Слушай-ка,  Игнатий, — Алмазов  придвинул  свой стул к стулу Наумова, — я долго к тебо присматривался, друг. Ненависти и злобы у тебя к богатым предостаточно. И опыт работы с людьми имеешь, кооператор. Мыслишь верно, правда, иногда сыровато (meio cru). Выдержан (contido), спокоен. Я не беру в счет, что сегодня вспылил (te irritaste). Вспылил и я. Мне кажется, тебе пора браться за дело. Или,   может, оши­баюсь?
— Тебе видней, Илья Ильич, — глянул открыто в глаза друга Игнатий. — Я как-то не привык себя хвалить.
— Скромность (modéstia) — тоже   нужная   черта  в таком деле. Верю!
— Спасибо! — Игнатий схватил руку Алмазова, крепко пожал, — Спасибо! Я ведь давно догадывался, что все эти листовки (folhetos) в казарме твоих рук дело.
— А я знал, что ты знаешь об этом и молчишь. Пото­му и доверился тебе... Ну ладно, ближе к делу (vamos aos factos). А в него я тебя впрягу сегодня же... Вова, Витя, — сказал он детям, — сбегайте за папиросами. — Закрыл за мальчиками дверь на ключ и достал из сундука (arca) небольшую пачку листовок (folhas volantes). — Вот это мы с тобой и должны пронести в казарму. Разу­вайся (descalça-te) быстро, пока малышей нет (os miúdos não estão) , — и первым сам снял са­поги, закатал (arregaçou) штаны и кальсоны (cuecas), обложил (cobriu) икры ног (barrigas das pernas) ров­ненько  листовками,   прибинтовал их, раскатал (desceu) штаны и кальсоны, завязал (atou) тесёмки (cadarços) и начал обуваться. Наумов, хо­тя и с меньшей ловкостью, повторил все это.
—  Разговора нашего ребята не поняли, а вот то, что мы сейчас делали, могли повторить в игре.
В казарму Алмазов и Наумов возвратились (regressaram) точно в ука­занное время. Их не обыскивали (revistaram): обоих знали как скром­ных, исполнительных (cumpridores) солдат. Знали о постигшем (que ocorreu) Наумова горе. Дежурный по полку поручик (tenente) даже посочувствовал ему:
— Тяжело, знаю: у меня тоже недавно сын от скарла­тины умер.
Ночью Игнатий долго не мог уснуть: сын Сережка, как живой, стоял перед глазами. Никак не верилось, что его  больше нет. И на сердце щемило, щемило (sentia um aperto no coração). К своей боли прирастала (juntava-se) чужая боль: голодные Вовка и Витюшка, не­завидная (nada invejável) доля (destino) Маши Алмазовой. «Как она, бедная, одна выможет такие трудные годы? — сверлило в мозгу.— Неда­ром костромские ткачихи поднялись все, как одна!»
— Илья Ильич, ты не спишь? — тихонько спросил Иг­натий.
—  Нет, а что?
—  Неужели все это так и пройдет, что было в Костро­ме-то?
—  Не должно. Крикни (solta um grito) в лесу — и то отзовётся (repercutir-se-á).
Вскоре Наумов получил письмо от Анны. О июньских событиях в Костроме жена писала подробнее, чем сообща­лось в газете. Не скрыла она, что сама оказалась участни­цей их и как погибла тетка Матрена. Удивительно, что во­енная цензура не вычеркнула (riscou) ни одной строки. Цензор ли такой попался (perdeu-se), или пустили письмо по адресу, не читая. Анна же, не подозревая, что письма проверяются, писала прямо и откровенно:
«Страсти и ужасти я в Костроме понатерпелась (passei) вдо­сталь (em abundância), да и не только я — весь народ. Ох, беда, как он обо­злён (está enraivecido), народ-то. Я в Костроме еще после того осталась, а потом в Ярославле была. Так и в городах и на пароходе (vapor) понаслушалась (fartei-me de ouvir). «Как это так, — только и спрашивали лю­ди один другого, — народ вышел хлеба просить, а его свин­цом (chumbo) накормили?» — И в тон Алмазову делала вывод: «Нет, Игнатий, не пройдет это страшное смертоубийство (matança) так! Шибко (fortemente) народ обозлён!
О нашем Сереженьке я тебе сама не писала. Прости ме­ня, только не было моченьки (forças), вот и попросила Веру Ва­сильевну. Думала, и свету белого (mundo) невзвижу (tinha medo) после того. А как насмотрелась на чужую-то беду в Костроме, свое го­ре поотмякло (suavizou-se). До того я все терзалась (torturava-me), что это Бог меня за сомнение в вере наказал, сына отнял. Только поняла те­перь: стороннее (esquisito) дело тот Бог. Нет больше Бога в моем серд­це. Его во мне костромские жандармы расстреляли (fuzilaram). Напо­вал (de vez) убили, как тётку Матрёну!»
Имя погибшей Царь-бабы расплылось (tinha) в чернильном (de tinta) подтёке (mancha). Дальше Анна писала ровнее:
«Осталась в Костроме я одна-одинёшенька и спервона­чалу не знала, что мне делать. Домой ехать — народ спросит: зачем с пустыми руками явилась. Решила переждать все это, а дело довести. И хорошо, что дождалась: хоть вме­сте с народом после горюшка-то и порадовалась. Добились-таки своего (alcançaram o seu objectivo) костромские ткачи и ткачихи. Уступили (cederam) им хо­зяева в том, чего они добивались. Да и я после того раздо­была (arranjar) нужных мне товаров. И делала я все так, как учила тетка Матрена. Ну и поднаторела (fiquei entendida), в Ярославле-то было уж легче.
А спасиб-то мне сколько было в Духове! От мужиков — за табак да железо. От баб — за ситцы (chitas) да бумагу (algodão) для кро­сен (teares). Матвей Дымов мне сказал вчера: «Вот мы тебя вместо Матрены и выберем в правление: у тебя-де ее хватка (jeito)». Только я отказалась наотрез (categoricamente). «Там, говорю, где поп Яков, туда моя нога не вхожа!» Насмотрелась я на их, долгово­лосых, еще в Костроме. У людей горе, у людей сердце от страха зашлось (parrou), еще убитые не похоронены, а они с крест­ными ходами вокруг церкви, как в Пасху, да в колокола на весь город. Только, я думаю, того, что было, и Царь-коло­кол не заглушит (abafará)!»
Заканчивая письмо, Анна сообщала деревенскую но­вость:
«А Паша Дымов со Степанидой хорошо подружились. К Покрову жениться решили. Потому Паша в Лесную по­дался: денег надо к такому делу добыть (ganhar). С плотничьей (de carpinteiro) ар­телью ушел. Вот и все. Прощай.
Анна».
Наумов дал письмо Алмазову. Илья  Ильич  просиял (resplandeceu), пробежав (tendo lido) его:
— Рад за тебя, друг! Я говорил, что все обойдется (se arranjará). — А наедине (a sós) посоветовал: — Ты храни это письмо: оно лучше всяких газет и листовок до сердец солдат дойдет. Тут ни­кто не скажет, что немецкие шпионы подкинули (deixaram furtivamente). И хра­нить его не опасно: весточка из дома.
Вечером Игнатий писал ответ жене. Алмазов подошел к нему.
— Напиши своей Анне, — подсказал, — пусть так по­ставит себя, что где она, туда бы поп боялся показываться. Напиши, что не отступать (recuar) перед мракобесом (obscurantista), а наступать (atacar) на него надо. Теперь у нее хватит силы и злости (raiva)!
Письмо Анны переходило из рук в руки в батарее. Чи­тали его с оглядкой (cautela), чтобы не попасть на глаза команди­рам да не подвести (colocar em situação difícil) и товарища. Читали и возмущались (indignaram-se). А наедине (a sós) артиллеристы спрашивали друг друга:
— Да неужели все это так и пройдет?
Когда же к исходу (fim) лета докатилась весть, что в ответ на расстрел (fuzilamento) костромских ткачей поднялись ткачи Иваново-Вознесенска и были так же встречены свинцом, газету, со­общавшую об этом, передавали из-под полы, верили каж­дому слову ее, и суровели (tornaram-se severos) лица (os rostos) солдат. Забастовка питер­ских рабочих, их протест против расстрелов ткачей, еще больше насторожила (pôs de sobreaviso) солдат. Росло недовольство войной, грубым (grosseiro) обращением (tratamento) командиров, плохой пищей, которая день ото дня становилась все хуже и хуже.
Осенью стали доноситься до батареи слухи, что волне­ния (agitações) происходят и в воинских (militares) частях (unidades), и не где-то за триде­вять земель (nos confins do mundo), а рядом, в Финском заливе (golfo da Finlândia): на крейсерах (cruzadores) «Громобой», «Россия», «Баян». Обо всем этом артилле­ристов аккуратно оповещал (informava) кто-то. И никто не подо­зревал, что такие люди вместе с ними трудятся около пушек.
В конце октября поздним вечером полк был поднят по тревоге.
— Противник прорвался через минное поле и угрожа­ет Кронштадту! — объявили (declararam) командиры.
Артиллеристы бросились к орудиям. С минуты на ми­нуту ждали команды «огонь!». Но ее не было.
«Что бы это значило?»
Скоро стало известно в расчетах: «Матросы линкора (navio de linha) «Гангут» восстали (sublevaram-se) против зверского обращения с ними ко­мандиров. Линкор окружён (cercado) миноносцами (torpedeiros) и подводными лодками (submarinos). Восставшим предъявлен (apresentado) ультиматум: или они сдадутся, или будут потоплены (afogados)».
— Наумов, — с тревогой спросил заряжающий (carregador), — выхо­дит, и мы, как костромские жандармы, по первой команде должны стрелять по своим?
— Ничего не «выходит», — ответил Игнатий. — Я при­цельный, и какую дам поправку (correcção), то на моей совести. Пере­дай и соседнему расчёту, чтобы и там так же поступали. Пусть рвутся (expludam)снаряды на дне залива.
Утром стало известно: восставшие сдались.
—  Илья Ильич, — теперь сам Наумов шептал в волне­нии на нарах, — выходит, зря все это восстание-то? Глава­рей (cabeças da rebelião) расстреляют (fuzilarão), других за решетку.
— Будь уверен: все закономерно (naturalmente) развивается. Сегодня «Гангут», завтра вся финская флотилия. Это искорки, Ива­ныч. А они над пороховым складом (depósito de pólvora), и до взрыва не­долго!