Capítulo 10

    andaram atarefados  cooperativa         trouxeram  armazém

Игнатий Наумов и Матвей Дымов с утра хлопотали в артельной лавке, заносили из склада немногочисленные на первое время товары. Вместе с ними трудился Демьян Красильников, согласившийся за брата Захара быть при­казчиком.

— Ты, Демьян, на все товары цены записал? — спро­сил Игнатий.

— Да будто на все.               não te enganes       não leves a mais  

— Смотри проверь себя. Сам не обсчитайся и лишку не возьми.

Дымов сказал с опаской: cautelosamente                      não nos livraríamos da fama por uma 

— Не приведи бог, ежели что продадим дороже Мар­тьянова. Славы не оберёшься из-за пустяка. ninharia                               mal tendo tomado folgo    

В лавку вбежала Таня Дымова, едва переведя дух, крикнула:

                                                                               começou a chorar como uma louca  

— Тятя, иди скореечка домой!.. Паша пришел! — и заплакала в голос.

      deixou cair                doces                      rolaram            balcão

Отец уронил ящик со сластями. Ландринины покати­лись по прилавку.

                              choras                                             t/ reconsiderado

—  Что ты, глупая, ревёшь? — прикрикнул он на дочь, опомнившись. — Радоваться надо, а ты... — Но сам оробел. assustou-se                                           está  cego de um olho

— Тятенька, — бросилась к отцу дочка. — Паша-то у нас кривой!

— Что ты боронишь, Танька! atormentas!

— Матвей Федосеич, иди-ка и впрямь домой, — посо­ветовал Игнатий. — Мы и без тебя здесь управимся.

— И то.            foi atormentado                                            de modo totalmente inesperado

До вечера Игнатий терзался мыслью: «Что с парнем? Вернулся нежданно-негаданно,

                                          resistiu

раньше других! Неужели не устоял? Непохоже это на него. А если так? Нет, нет! Он сам бы не простил такого никогда и на люди не посмел бы показаться».

                      tinha ganas

Игнатия так и подмывало бросить все, запереть лавку и бежать скорее к Дымовым. Но рассудок подсказывал: «Парню надо с отцом, с матерью встретиться, пережить вместе с ними и

                          tomar um pouco de alento

радость и горе, отдышаться немного под родной крышей». И Игнатий заставлял себя заниматься делом. Лавку он покинул, когда все было готово к завт­рашнему дню и солнце клонилось уже к закату.                                                  ceifar  centeio  

Степанида в тот день помогала Дымовым жать рожь. Она рассказала Игнатию, как во время обеда дымовский порог переступил какой-то человек, по одежде горожанин, бородатый, с повязкой на
                                                                                                             alvoroço
глазу. Никто и не подумал, что это Павел. А объявился — сколько было переполоху! «Мать — в слезы. «Что ты, мама? — обнял. — Надо радо­ваться, а ты...» — «Да ить какая там радость, когда
          está cego de um olho
ты никак окривел, Пашенька!» — «То не беда, мама, — успо­каивает, шутит, — я одним-то глазом теперь лучше, чем двумя, вижу». Что у них дальше было, не знаю. Не стала я мешать людям».                                           aguentou mais  rumou

Выслушав рассказ Степаниды, Игнатий не утерпел, по­дался к Дымовым.

                  tirava                               vazio         prato
Мать Павла убирала со стола. Около порожнего блю­да стояло полбутылки водки, купленной на
                                             bebeu     pouco
случай еще до войны. Но выпито было мало. «Это хорошо! — отметил про себя Игнатий. — Не
deu por vencido
сломился парень».                         passava a ferro arca     de borracha

Матвей Федосеич курил у окна. Таня гладила на сун­дуке ластиковую рубаху брату. А Павел
                                                                         de tília   vara
сидел около печи и что-то вырезал братишке из липовой лутошки. Он от­мылся в бане. Бороды у него уже не было и волосы под­стрижены.

Дымовы обрадовались приходу Игнатия.cordial                                       com azáfama

— Проходи,  Игнаша,  садись, — радушно пригласила мать Павла. Старая засуетилась, снова накрывая на стол.                  lamentou-se     

Сели. Парасковья Семёновна пожаловалась гостю:

— Родное детище не узнала! — и потянула к глазам кончик платка. — Это сына-то!

Старуха рассказала то, что Игнатий слышал уже от Степаниды, но не прервал ее, чтобы не обидеть. За столом почти все время и говорила только она, изредка отец. Па­вел молчал. Что-то
deprimia
угнетало его. Семёновна вылила все, и беседа оборвалась. Уходя, Игнатий попросил:

—  Может, Паша, проводишь меня? passada

Павел, не говоря ни слова, надел выглаженную сестрой рубаху и вышел с Наумовым из избы.
                                                                      íngreme penhasco anoitecia     pontes de madeira
Друзья прошли на берег реки и сели на высоком крутом обрыве. Вечерело. Внизу на мостках
enxaguavam    com estrondo  batiam a roupa com as pás do respondia um eco retumbante
полоскали бабы бельё, звонко били вальками. За рекой откликалось гулкое эхо.

—  Давно я, Игнашка, не видал всего этого! — с волне­нием вздохнул Павел.

—  Чего это? — не понял его друг.

                              enxaguam
—  Да вот, как бабы полощут... Да и всего другого, деревенского.

—  Стосковался? tiveste saudades

—  Не спрашивай! Раньше прошел бы мимо такого, — парень кивнул на баб, — а теперь и это любо.     estava ansioso                                                                                        transigira com

Игнатию не терпелось узнать, честным ли путем ока­зался его друг на свободе, не покривил ли
a consciência
душой: не зря, чай, глаз выбили. Но сдержался, боясь и подозре­нием обидеть парня. «Если что не то, сам скажет»,— ре­шил и начал рассказывать, как создавали артельную лавку.

—  Я об этом знаю, — перебил его Павел. — Тятя рас­сказывал. Здорово! — похвалил. — Только не это теперь главное.

— Что же?

— Война.

— Верно, страшная беда навалилась, Паша. Страшoн­ная!.. Эта война — не то, что с японцами. Посмотрел бы ты, что творилось в Духове, когда отправляли первых но­вобранцев. Стоном стонали площадь и улица! fartei-me de ver me soltaram

— Я насмотрелся на все это в уезде, как выпустили из тюрьмы.

                            virou           do diabo             de pernas para o ar      que se dane    que
— Да, всю жизнь перевернул чёртов Вильгельм кверху тормашками, ни дна бы ему, ни
se lixe
покрышки. И так тяж­ко народу, а тут еще эти немцы, будь они трижды про­кляты!

—  Зол ты против них, — криво усмехнулся Павел. deu um riso amarelo

                                              devastam  localidades          dilaceram
—  А кто не зол? Кто рад, что они зорят селенья да народ терзают?

— Немцы, Игнаша, вот так же, как ты говоришь, со слезами и стоном провожают своих сыновей
                                                                 amaldiçoam
да отцов-кормильцев на эту войну. И так же клянут нас, русских, — спокойно, как Ключев, возразил Павел.            empertigou

—  Как это так? — весь напрягся Игнатий, глянул на Павла, словно не узнал его. — Выходит, ты вроде и не зол на врагов?

—  На немецкий простой народ? Нет.             entrar        pescoço       agarrar 

— А если этот «простой народ» в дом к тебе полезет, за глотку тебя схватит! Ты что, дверь распахнёшь? Про­сим, мол, милости? 

             obrigarem a ir                            entrarás pela casa adentro deles
—  А тебя погонят против немцев, ты не полезешь в их дом?

—  Ну уж ты, Пашка... encheram a cabeça                                                 despedida 

— Что Пашка?.. Забили тебе башку разными речами да статьями. Поди, на проводах-то

  recrutas                                                                                                                 queimam

новобранцев поп Яков с телеги слезу пустил? Он умеет!.. «Германия... немцы... Они выжигают 

                        súbditos fiéis

русские села!.. Верноподданные!.. Его императорское величество! — вскидывал Павел руку, как 

                                                   grito                 pouparemos a nossa vida

уездные ораторы, после каждого выкрика. — Не пощадим живота нашего! — Ударил кулаком 

                chorosa                                                                               se perdem

в грудь и слезливо: — За богом молитва, за царем служба никогда не пропа­дают!» Наслушался я этих речей в уезде на Соборной площади немало. Полон балкон у дома земского начальни­ка 

          pregadores      juntavam-se bem tratados                                           panças corrimão

таких проповедников набралось. Холеные, с сытыми мордами, упираются пузами в перила да кричат сверху вниз народу: «Вильгельм... Франц-Иосиф... Они протянули кровавые руки к 

               sagradas                            valorosos  exércitos                                      poupam

русским священным землям! Наше до­блестное воинство, наш великий народ не пожалеют жизни 

                                    esganiça-se  tola-                             isso não passa pela cabeça de ninguém

и крови!» А народ что? Дерёт сдуру глотки: «Ур-ра!» А кто и плачет. Только то никому евдомёк:

                          pançudos       da puta    fiolhos

хоть один из этих толстобрюхих сукиных детей пойдет сам кровь про­ливать, жизнь отдавать а эти
                                           expulsa-os                                                    perseguem

священные земли?.. Иди-ка, протури их! А нашего брата, серую скотину, гонят... — Павел отёр рукавом пот со лба и уже спокойнее заклю­чил: — Так и в Германии, и в Австрии пузаны кричат
                                                                          área de operações militares  vai         
с балконов, а простой народ кровь проливать да жизнь отдавать на позиции прёт.
                                    agitado                                            amargura fel

Игнатий слушал молча взволнованную речь Павла, полную горечи и жёлчи, не перебивал его. И
                                           replicou                                                                     fez girar
когда кончил Дымов, он не возражал, смотрел в глубоком раздумье вниз, на реку, крутил между
               caule       camomila                           a tremer                            enrolou    cigarro
пальцами стебелёк ромашки. А Па­вел нервно подрагивающими пальцами свернул цигарку,
acendeu    avida     deu  três fumaças
прикурил, жадно затянулся трижды и признался:
— Мне особенно запомнился один из тех, что с балко­на-то говорили. Петерсон, как сказал потом

                                                                                                               atrocidades
человек. Этот не кричал, не вскидывал руку, не грозил, но рассказывал о зверствах немцев, о
                                                                                         arrepios                c/   sentir
бедах русских людей с такой дрожью в голосе, что у меня мурашки под рубахой забегали.
                                   como que de repente perde a voz    cala-se      lenço                   enxuga
Гово­рит это, говорит, а голос сам будто вдруг сорвётся. За­молчит, платочком слёзки промакнет
mais comovente do que isso
— и того трогатель­нее... Тоже слез и стона на всей площади было!
                                     estou surpreendido                                           parece que achincalhas

— Слушаю я тебя, Пашка, и дивно мне, — покачал го­ловой Игнатий, — ты вроде глумишься, а
 человек, может, от чистого сердца... de todo o coração
                                                       ardente                              insultava      de mil maneiras

— От чистого, говоришь? — перебил горячо Павел. — Немцев поносил, и такие-то они и сякие,
               por natureza   feras
что они и по природе-то звери. А сам кто? Немец. Тоже, выходит, зверь?

—  Да-а... ora bolas!                        mil e quinhentos  hectares  

— Вот тебе и два. У того Петерсона полторы тысячи десятин земли. Может, он и не зверь.
           sanguessuga como                     é tão certo como o mundo é mundo
Но что кровосос вро­де нашего Векшина — это как пить дать. И, думаешь, он пойдет кровь проливать за то отечество? voluntário

— У Векшина Аркашка добровольцем ушел.

Павел недобро усмехнулся. hostil                      empreendeste  

— Дивно мне что-то, Игнатий. Артельную лавку ты за­теял против Осипа Мартьянова, а теперь вроде под защи­ту его берёшь.
contundentes           magoaram                                  sarcástico                           

Язвительные слова задели Наумова. Хотелось так же едко ответить, но он сдержался.
 tal como tu                                      estou farto          deu palmada                   ponderada

— Мне, как и тебе, Паша, Мартьянов вот где сидит, — похлопал по затылку и рассудительно:

— Только Векшин и Тарановы — это свои, внутренние враги. С ними сами внутри и бороться
                             de fora     empurram     uiva-se
будем. А вот как со стороны навалятся — взвоешь, Паша, не так. Когда отечество, пишут, в опас­ности...

— Тогда мир с Векшиными и Тарановыми?

— Не мир. Но враг-то у нас общий с ними? Они, чай, тоже русские. Вон Векшин-то тысячу на оборону не по­жалел.                       lucrará                                                   toma alento

— Тысячу не пожалел, а сто тысяч наживёт на этой войне. И Васька Таранов отдышится, не сплошает.

— Обида в тебе, Пашка, кричит.                                     

— Вот это верно. Страшно кричит! Боюсь я за себя, как бы не сорваться грехом. Встретил сегодня Ваську — чуть голову не потерял.

— Да, трудно тебе, — уже мягче, с сочувствием ото­звался   Игнатий. — Пришел — открылась   рана-то, крово­точит. mutilaram

— Она и не закрывалась. Вот изувечили, — тронул по­вязку. — А за что? За что в тюрьму
          se não desse com língua nos dentes    
бросили? Не пробол­тайся Степка — и сейчас бы держали. А он, убивец, на воле. — Павел помолчал и открылся: —Уйду я из дома. Завтра еще побуду, а в понедельник уйду.

—  Куда?                    pouco a pouco habituar-me-ei             

—  На смолокурню. Побуду один, пообыкну.

— Да, пожалуй, поосмотрись-ка в тиши. Что-то ты не­ладно судишь о войне.

— Ты поосмотрись, Игнашка. Да поедешь в Лесную за товарами, зайди к слесарю Ключеву,
                                                               arejará
скажи, от меня, потолкуй с ним. Он тебе проветрит мозги-то.