Святки прошли буднично(as festas do natal passaram como dias úteis), мало заметно(quase de modo imperceptível). Правда, как и в предвоенные годы, девки сходились на беседки, слушали, гадали(conjeturavam). Но парней было мало, а потому скучно. Зимний мясоед — свадебное время (é um período de casamentos) . Бывало, что в церкви венчали (havia casamentos) каждый день. Парни и девки не успевали ходить на вечерины (festas de despedida de solteiros), так их было много. А в этот год за весь зимний мясоед всего тринадцать свадеб. Многие в этой чёртовой дюжине (duzia do diabo) видели недоброе. Скучновато прошла и масленица (entrudo). Только и было на ней интересного, что капитан Зяблев пускал ночью ракеты (lançava foguetes à noite). Все дивились, ахали (soltavam um ah!), а расходясь, говорили: «Оно забавно, вишь ты (viste), только в крестьянстве (campesinato)
без надобности».
Другое событие оставило более глубокий след. На масленицу заявился домой Афонька
Федулов, и на диво всем трезвый. В Горюшках знали, что мужик отдышался (recobrara as forças) в больнице, но мало верили, что перестал пить. А тут на самом деле убедились: за всю масленицу ни маковой росинки в рот не взял (não levara uma gota de orvalho à boca), хотя самогон (aguardente) научились гнать (destilar) многие.
— Лизавете, слышь, денег принес четвертную (25 rublos)! И сам Афонька хвалился:
— Я теперь на ноги вштал. Этого хмельного (bebida alcoólica) душа не принимает. И при деле нахожушь (estou a trabalhar) в больнише. Жижнь стоящая (vida de valor)!
— Стало быть, впрок пошла (foi proveitosa) наша наука?
— А вы шами, убивцы, пройдите скрож штрой-то палок, ужнаете, впрок али как.
— Однако пить-то бросил?
— Шеловек помог! Орешт Павлыш! Школь он шо мной в палате ражговоров имел! Подойдет в халатике, пришядет на койку и шпрошит как шеловека: «Ну, Афанаший Петровиш, поправляетешь?» Я то, ше. А он: «Вштавайте пошкорее на ноги и не пейте больше. Я ваш в иштопники (fogueiro) определю. На кухне подкормим, а деньги на лошадь копите (economize)». Да, так-то вот. И вше на «вы»! Ш лошадью, говорит, хожяином будете. Поверил я ему. Такому шеловеку нельжя не верить: он допрежь вшего в другом шеловека видит!
За Афоньку в Горюшках радовались, а больше за себя, что в соседстве не будет забулдыги (um devasso).
На первой неделе поста (jejum) в Духово пригнали тридцать пленных австрийцев. Разорвись бомба (se explodisse uma bomba) — и то духовчане не были бы так поражены. Да как же, все вдосталь (até fartar) насмотрелись на «картинах» на зверей немцев да австрияков. А тут вот тебе на (imaginem), живых в село пригнали! В Духово привалило (chegou) народу — не протолкаешься (não se abre passagem).
Но каково же было удивление духовчан, когда они в пленных увидели обыкновенных людей, только одетых в непривычную для глаза военную форму! И не страх, не ненависть они вызывали, а скорее жалость: так все были грязны и так перемёрзли. (gelados)
Весть о том, что этих пленных будут определять для работы в крестьянских семьях, у многих сразу отбила охоту (tirou a vontade) глазеть (de olhar feitos basbaques) на них. Догадливые и осторожные (perspicazes e cautelosos) поспешили скорее домой, чтобы не подсунули на беду (por desgraça)такое золото в хозяйство: самим есть нечего, а тут «корми его, лешего». Скоро около правления осталось всего человек полсотни да ватага любопытных ребятишек. Впереди стояли Векшин, Исусик, Рябинин и мужики посправней. У них были свои соображения: кормить можно и чем бог послал (com o que há em casa), а работу спрашивать. Векшин первым пожелал взять на работу сразу десять пленных, Исусик — троих, Рябинин — четверых. Стали брать по одному и мужики побогаче, отбирали и отводили в сторону.
Оришка стояла позади. Она тоже решила взять себе пленного. Наломала без мужика руки-то, жилы повытянула, кормимши такую ораву. Но из женской скромности (modéstia) побоялась вперед мужиков подать свой голос (levantar a voz). Видя, как духовские тузы (figurões) разбирают более рослых и здоровых австрийцев, она забеспокоилась: «Богатеи и тут впереди. Падки на даровщину (ávidos do trabalho gratuito), окаянные (malditos)! Так-то оплошай (falhas)— ни одного не останется!»
И вдова протолкалась вперед (abriu caminho para a frente).
— Стой, народ! — крикнула. — Мне одного дайте. Третий год без мужика маюсь (me extenuo)!
— Своих не присмотрела (não arranjaste os nossos), на австрияков глаза разгорелись (cobiçaram)? — съязвил Векшин (disse maldosamente).
— Я те так разгорюсь (vou soltar-te a língua) , что думать позабудешь (te esquecerás) о наговорах (calúnias) на честных вдов! —приступила к купцу Оришка. — Замечал ты меня за такими делами?.. Молчишь?.. Так нечего и языком шлёпать (não se deve dar à língua)!
— Да возьми ты, вдова, любого. Кто отказывает? — показал старшина Комлев на оставшихся австрийцев.
— На черта мне сдались такие заморыши (criaturas fracas! Терпеть (suportar) не могу негодь (imprestável) в хозяйстве. Мне надо такого, чтобы мужик так мужик был!
— Знамо, такой надобно мужика могутного (forte)! — все засмеялись.
Орина же, не обращая внимания на насмешки, подошла к пленным, которых отобрал Векшин, остановилась против самого рослого и плечистого, смерила его хозяйским взглядом (mediu-o com olhar de patroa), взяла за руку и вывела вперед.
— Я вот этого возьму, Иван Федулыч! — заявила старшине.
— Постой, баба, я его уже отобрал! — загородил Векшин дорогу.
— Недорого купил, не богато дал. Мне в хозяйстве такой тоже сгодится (servirá).
— Да ты, Оришка и не прокормишь такого: он съест тебя, верзила( homenzarrão)! — предупредил Рябинин.
— Беру — так надеюсь. У меня в избе никто еще голодом не сиживал. У тебя, скареда (avarento), больше наголодаются! — отрезала Оришка.
— Да я не отдам его ей! — схватил Векшин пленного за другую руку.
Но Комлев остановил его:
— Не спорь ты с ней, Осип Мартьянович. Тебе и девяти хватит. А мало, пригонят еще — дадим!
Векшин отступил.
— Ну, солдатик, шагом марш! — под одобрительный смех мужиков скомандовала Оришка и показала пленному путь в Горюшки.
Товарищи австрийца тоже засмеялись, видимо, над тем, под какую команду попал их собрат (colega). А тот весь вспыхнул от стыда, но, видя, что и старшина показывает ему туда же, потоптался, поклонился товарищам и пошел.
Введя пленного в свою ограду, Оришка приказала:
— Стой здесь! В избу я тебя, такого лешего, не впущу. По тебе вши пешком ходят!
Австриец ни слова не понял, но по тону голоса догадался, чего от него требуют. Оришка вынесла пилу и топор (serra e machado), направилась с ними к дровам, показав пленному, что и ему туда же надо следовать. Пошел.
— Вот, погрейся (aquece-te um pouco) спервоначалу, а то продрог как собака (ficas gelado como um cão). Потрудись для себя: перво-наперво в бане тебе след помыться, — объяснила хозяйка, будто австриец понимал что.
А тот главное схватил: понял всего одно русское слово «баня», — видно, доводилось где-то помыться, обрадовался:
— Русиш бань ист гут! — и старательно начал пилить дрова. Потом охотно таскал (carregou) воду в кадку (dorna). А Оришка топила каменку (acendeu o forno), калила (incandesceu) камни-голыши (pedras-calhaus rolados) и нагревала (aqueceu) ими воду..
Когда баня была готова, вдова жестами объяснила пленному, что он должен раздеться в предбаннике, оставить в нем свою одежду, а сам идти мыться. Взамен грязной солдатской (em troca da roupa suja de soldado) Оришка дала австрийцу чистую домотканую (roupa caseira), подшитые валенки (botas altas de feltro forradas), полушубок и шапку ( uma peliça curta e um gorro).
Только после того, как пленный отмылся, вдова впустила его в избу, усадила за стол, налила (deitou) в блюдо картофельной похлёбки (sopa grossa) с постным маслом (com azeite), отрезала хлеба на обед столько, сколько он, наверное, и на день не получал в армии Франца-Иосифа. Потом принесла еще толокна с квасом (farinha de aveia com kvas). Пленный ел с волчьим аппетитом. А наелся — встал, поблагодарил хозяйку:
— Данке зер!
Оришка подтолкнула его обратно к скамейке.
— Сиди, сиди, зер! Потолкуем (palestremos) для знакомства: чай (provavelmente), теперь в одном доме жить-то. Перво-наперво как тебя звать-величать (chamar)?
Австриец приподнял плечи и развел руками. Оришка ткнула себя пальцем в грудь, назвала себя:
— Оришка, — но спохватилась (lembrou-se subitamente), подобрала губы, поправилась: — Орина.
— Ирен? Гут!
Вдова ткнула пальцем в грудь австрийца, спросила, как его звать.
— Тхеодор Пфеферкорн, — отрекомендовался (apresentou-se) пленный.
— Федор, значит? Понятно: русское имя, хоть ты и бормочешь (balbucias) чёрт-те что (sabe-se lá o quê). Так вот, Федор, устал ты с дороги, распарился (amoleceste ao vapor) да наелся вдосталь(em abundância) , не до работы тебе, иди-ка, свет, отдохни. Хоша ты и австрияк, а человек, чай.
— Нихт ферштеен.
— Не «фештен», а иди, говорю, приляг (deita-te). — Оришка закрыла глаза, склонив голову, и всхрапнула (dormiu um pouco).
— Шляфен?! — обрадовался Теодор. — Гут!
Оришка приставила к печи широкую скамейку, бросила на нее старую одежонку, другую дала в изголовье. Новый житель вдовьего дома, внешне (na aparência) преобразившийся (convertido) в мужика, лег и блаженно растянулся (estendeu-se beatificamente).
— А вы нишкните (nem um pio) у меня! — прикрикнула (levantou a voz) вдова на свою ораву (bando). — Человек с дороги, покой дайте. — Сама же отправилась в баню, снова накалила каменку (acendeu o forno), выжарила (aqueceu fortemente) солдатское бельишко и обмундирование, перестирала (lavou de novo) его и начала париться (a fervê-la). Разомлев (tendo caído em modorra) от жары, долго лежала на полке (banco), нежилась (entregou-se à lassidão) и думала: «Есть мой Федор горазд (é capaz), работать должен хорошо. А не будет, так и выгоню на все четыре стороны; с меня взятки гладки (de mim nada se espera)!»
Sem comentários:
Enviar um comentário