Capítulo 4

В Горюшках, что и в Раменье, люди (жали рожь: ceifavam o centeio) на взлОбках, (охлёстывали: malhavam) ее. Бабы (сушили: secavam) зернО и (размАлы­вали: moíam) на (жерновАх: mós): на мЕльнице было (завОзно: importada). По утрам (пеклИ: coziam) хлеб. Свой! Народ с (урожАем: clheita) ожил. Бабы и девки с (пЕснями: canções) шли на поле, о войне словно позабыли.
Но корОтка былА эта радость. На четвертый день по­сле того, как прочитали в селе манифЕст,
(около пАужина, Горюшки огласИла другая пЕсня: por volta da hora do lanche outra canção encheu Goriuchki de vozes e gritos).
Побежала Дунька и лес, А солдат за ней, как бес,— (дралА: berrava) глОтки небольшая (кУчка: grupo) солдат и (вытопывала: batia os pés) по направлению к Духову, поднимая столбОм пыль. Рядом с солдатами ехали, покачиваясь в седлах, усатый капитан и порУчик. А вечером безрукий Шошоля шел по деревне, стучал в окна, где были рЕкруты, кричал:
— Завтра утром (на призЫв в присутствие: par ao recrutamento na repartição)!
К Наумовым Шошоля постучал, когда они Ужинали. ЕгОровну и ее сына мужик уважал: как же, вместе с Ива­ном, вдовы-солдатки мужем, против японцев воевал. Что­бы не перепугать старую, он просунул (лохмАтую: desgrenhada) голову в окно, пошутИл, (здорОваясь: cumprimentando):
— Хлеб-соль, (однополчАнка: camarada de regimento)! Пускай твой Игнатий в присутствие завтра покажется, льгОту, как один корми­лец, получит! На шутку Шошоли никто не ответил. У ЕвдокИи ЕгО­ровны рука чудно (подпрыгнула: deu um salto) вверх, и ложка с (курИ­ным сУпом: canja) (упАла на скАтерть: caiu na toalha). Анна (побледнЕла: empalideceu). (Все ни­почём было : não ligou a nada) только сЕрому (кОту: gato), (общему любИмцу: favorito comum) семьИ.
Он (взмыл: levantou voo) нА стол, схватил кусок мяса, вЫлетевший из ложки, и (оскАлился, отступил, засверкАв: arreganhou-se, retirou-se cintilando) зелеными гла­зИщами.
— Что, невкусно? — спросила Степанида.
— Так тебе и надо, — засмеялся Игнатий, — вперед не блуди!
— Игнашенька, не смейся, — остановила его мать. — (ПримЕта: crendice) говорит: смех-то перед бедой.
— Да ведь смешно, мама. А плАкать рано. Шошоля правду говорит: мне льгОту должны дать.
— Отец твой так же вот верил в ту льгОту, да первого и (забрИли: alistaram): (супротИв: em frente)  волостного (старшинЫ: 1º sargento)  слово (посмЕл мОлвить: ousou interceder). И тот не посмотрел, что один кормИлец в семье и трое детей на руках.
(Весёлость: alegria) пропАла и у Игнатия. Ужинали молча. Анне хотелось поговорить вечером со Степанидой наединЕ, но это пришлось отложить. Они с Игнатием раньше, чем бы­ло заведенО, (легли: foram dormir) на боковУю в (пОлог: cortina). Обнимая мужа, (обжигая: queimando) лицо его горЯчим дыхАнием, Анна спрашивала со страхом: — Неужели это счастью нашему конец? Неужели и я, как твоя матушка, одна буду (изводИться: consumir-me)
до стАрости?
— Полно, Анюта, не тревожься. Ничего пока еще не случилось, — успокоил Игнатий, — забудь пока обо всем. Но о войне-беде никак не забывалось. Сколько ни ста­рался Наумов не думать о завтрашнем (призЫве: recrutamento), отдох­нуть после страдного дня, порадоваться, что рожь в этом году (колосИста: era espigado), поговорить об этом с Анной, в голову лЕз­ло совсем другое.
«А что, если и впрямь (льгОты: isenções) не станут усмАтривать да (оболвАнят: cortam o cabelo à escovinha) завтра в присУтствии? Как же мать-то с Ан­ной одни останутся? Скоро ребенок будет. Ну, мать с ним в рабОчую пОру. А Анна (впрягайся: atrela-se) в мужичью (лЯмку: arnês), как лошадь. Изба (осЕла: cedeu). Кто ее подымет?.. И кому, какому лешему, понАдобилась эта война? — (накипАла злОба: acumulava-se o rancor) на сердце. — Чего вдруг этим немцам недостало? Богаты, сы­ты. Нет, на чужую землю (рвутся: aspiram). Да как еще (звЕрству­ют: cometem atrocidades)! — В памяти ожило все, что успел прочитать в послед­ние дни в газете у (почтарЯ: carteiro). — Урожаи (вытАптывают: pisam), села (жгут: queimam), убивают старых и малых, (сгонЯют: expulsam) с родных мест! Что же это такое, а?»
Анна (всхлИпнула: soltou um soluço), припАла лицом к груди мужа, (завздрАгивала: começou a estremecer) всем телом. Игнатий обнял ее, (вздохнУл:  deu um suspiro).
— Анюта... — не сразу сказал он. — Ты знаешь, что из головы у меня никак нейдет?
— Помолчал. — Ты вот (слезы тОчишь: choras), (убивАешься: martirizas-te), а ведь я пока под своей кры­шей, с тобой... Что же там-то с людьми (делается: se passa)?
— Не приведи бог! — (содрогнУлась: estremeceu) Анна.
— Страхота!.. Вот где, верно, гОря да слёз-то у людей! А кто их (утЕшит: consola), (кто защитИт: quem defende)?  --- Беда, для всех беда, Игнашенька!..
ЕвдокИя ЕгОровна вынесла в сЕни ведрО с водОй, при­слушалась — не спят молодые, подумала: «(Пускай повор­кУют, гОлуби: que arrulhem, os pombinhos)!» Возвратясь в избу, присела к Степаниде, (распускАвшей волосы: que soltava os cabelos), заговорила с ней: (не вспугнУла бы: não assustaria) молодых, идя спать, да и сама (бы не терзалась баба: não seria uma mulher atormentada), на чужое счастье (глядючИ: olhando). — А ты, Стешенька, (не страдАй: não sofras), что одна осталась (былИнкой: haste de erva) в поле, что в родном доме неласково приняли. — ЕгОровна снялА платок, повОйник и тоже стАла (разбирать: soltar) волосы, (улОженные спЕреди рОжками: penteados à frente com chifres). Эти рОжки (запле­тАли: entrançavam) бабам в церкви (после венцА: depois do casamento), и снять они их уже не могли (до гробовОй доскИ: atá à sepultura). — Милая моя, жизнь-то долга, (по всЯчине наживешься: vive-se de maneiras diferentes): будет и горя, будет и радости. ГОрюшка-то в наш бабий век, пожалуй, больше, чем свет­лых дней. Зато уж, ежели задастся такой теплый денёк, до того-то он светел, до того-то хорош! И таково-то тебе легко, таково-то (отрАдно: agradável)! И для всех тебе хочется мира, любви да радости.
ЕгОровна (распустИла одну кОсу: soltou uma), взяла ее у самых кор­нЕй волОс, а другой рукой начала (разбивать: bater), (как лён тре­пАлом: como o linho com a espadela).
— Я, бАбонька, (хватила: penei) его за свою жизнь, гОрюшка-то. Ох, (испилА: esgotei) тоскИ-печалИ! Как осталась с троИми-то на руках одна — думала, и жизни моей конец. А кому пожА­луешься на свою (разнесчастную жизнь: vida infeliz)? Только богу и открываешь, (бывало: por vezes), в слезах (дУшеньку сирОтскую: alma orfã): «Гос­поди батюшка, (мИлостивец: benfeitor) ты наш, (застУпница усЕрдная: protectora zelosa) , вы-то что от меня (отвернУлись: vos afastaste)? Али не видно вам сверху-то, как я совсем из сил (выбивАюсь: fico
esgotada)?» Вот так-то (посЕту­ешь: queixas-te), как ты (мАешься: sofres) да как тебе (тяжко: difícil) одной, ляжешь в слезах и встанешь — слезами умоешься, оно словно и (полегшАет: sentes-te melhor).
Степанида смотрела, как ЕгОровна разбирала свои гу­стЫе волосы, еще без единой (седИнки: fio branco), (вглядЕлась: perscrutou) в лицо ее, на котором при тУсклом свете пятилинЕйной лампёшки было почти незаметно тонких морщИн у глаз, и дума­ла: «Да ведь она совсем нестарА, ей и пяти-то десятков нет! А сколько пережито! Сколько выстрадано!» И Степаниде свое горе начало казаться   вполгоря. Ну, что она? То­же вдова, без своего (крОва: tecto). Все это полбеды, когда одна, когда у тебя (не сЕмеро по лАвкам: sem muitos). «То ли испытАли люди-то?» И вдова, забыв о себе, жила вместе с Егоровной ее горькой дОлей, (проникАлась: compadeceu-se) сердцем к ней.  Егоровна, понизив голос до полушепота, (поверяла: confiou) Степаниде, как тайну: — Услышала-таки застУпница мою сирОтскую молИт­ву: (прибрАла мАленьких-то: levou os pequerruchos). (Жалко было: foi doloroso), (убивалась: consumi-me) : ма­теринское сердце. Спасибо, добрые люди успокоили: «Пол­но, глупая! — сказали. — Бог-то (оглянулся: olhou) на твою (вдОвью долю: destino de viúva), к себе (призвал Ангельские: chamou anjinhos) дУшеньки, а ты (ревёшь: choras)». (Смирилась: resignei-me). — ЕгОровна (смахнУла слезИнку, просветлЕла: enxugou uma lágrima furtiva, serenou). — А тут, (гляжУ: olho), Игнаша на дворе сам (косУлю лАдит: ajeita o corso). «Полно, говорю, сынОк, косУлей (пахАть: lavrar) — силу нАдобно, у тебя (ручОнки-то: mãos) детские». — «Нет, мама, — отвечает он мне, — не дело, когда из-за мужика баба (бороздОй: pelo rego) идет». Ишь ты, мужиком (себя почУял: sente-se)! Ну, думаю, попытай, мужик! По­шла за ним в поле, посмотрела, а у него и впрямь мужичья (хватка: jeito). (ПАшет: lavra) и таково-то ладно. С той поры и впрягся (сЫзмальства: desde a infância) в дело. Он-то и (пАшет: lavra), он-то и (сЕет: semeia), он-то и в лес за (дровАми: lenha). Свет я увидела. ОглянУлась — а ведь и надо мной небо, и надо мной сОлнышко ходит!
Глаза ЕгОровны занялись радостью.
— Тяжело (мальчОнке: rapaz) доставалось спервоначалу. Дет­ское ли дело (хозЯйство вести: cuidar da granja)? (УмАется: extenua-se) за день — вижу, за ужином у парня руки дрожат, а сам наполовИну спит. Погодки-то его, что при отцах, вечером по деревне бегают, в чИжика играют, а ему только бы до постели добраться. Инда (всплакнУ: choro um pouco), на него глядючИ: «И побегать-то тебе, сердешный, некогда!» А с другого крАю глЯнешь — и хо­рошо. Не дело пОртит человека, а безделье. И славно-таки зажили, пока своя лошадёнка была. ПАла — снова (оба хватИли горя: ambos penámos). А сейчас не жалуюсь, (не ропщУ: não resmungo) на Бога. Человек-то, он никогда не пропадет, ежели на ноги ста­нет. А потом Бог и дОченьку хорошую дал, (не нарАдуюсь: não me canso de alegrar) на Анюту!.. И ты, Стешенька, свою тропу еще найдешь, только (дУшенькой своей не коптИ: não denigras a tua alma), (не гАсни: não enfraqueças). Так-то вот, Степанида свет Федоровна. Однако и нам с тобой на (боко­вую пора: hora de dormir). Пойдем-ка в (сЕнцы: saguão) со мной, в (положОк: coberta).  Степанида, не сомкнУвшая глаз прошлую ночь да уставшая за день на наумовской полосЕ: quinhão), как сунулась в постель, так и забылась.
А Евдокия Егоровна всю ночь (провздыхАла, истерзА­лась: suspirava, sofria muito) за судьбУ сына-кормИльца. В беседе со Степанидой (и вИду не показАла, как ей тяжелО:   nem sequer deixou transparecer   como sofria). Зачем? У бабы свое горе. Пусть в тяжелую минуту в счастье поверит: ей жить на­до. А (повЕдай-ка: se contasse), что у тебя (вЫстраданная-то радость: alegria sofrida) (на волоскЕ: por um fio) висИт — (упадЁт духом да и споткнЁтся: desanimaria e tropeçaria). Подня­лась Егоровна ни (свет ни заря: mal o dia despontou) и ушла доИть орову. «Пу­скай подольше побудет Анюта с Игнашей. Может быть, (остАтние деньки: últimos dias) вместе с ним». Степанида (сквозь сон: meio a dormir meio acordada) услЫшала веселый звон (подОй­ника: ferrado) под первыми (упругими стрУями молокА: fortes jactos  de leite), вскочила и быстро оделась. «Провожу-ка я корову до поскотины: Анюте, чай, се­годня не до того».
Но не успела вдова умыться, вышла Анна. — Ну что ты, Анюта! Иди, я все сделаю. (ПриголУбь: acarinha) своего Игнашу.
— (Хватилась Игнаши. Проснулась: percebi a sua falta. acordei) — (а его и след про­стЫл: e desapareceu sem deixar rasto).

Capítulo 5

            despertou    cedo  através fina    cortina ralo      pano       mal  se via      pequena    janelinha     Игнатий проснулся рано. Через тонкий полог редкого полотна едва виднелось маленькое оконце

       cumeeira          celeiro         regular   sem ruído  respirava    

под коньком крыши сарая. Анна ровно, неслышно дышала рядом, по­ложив горячую руку ему на грудь.                                              forte e sonora   gritou   galo        rouquenho  baixo espondeu

В соседнем дворе, у Матвея Дымова, голосисто про­кричал петух. Ему хриплым басом отозвался

                                                              chamada                povoado      por que é que o nosso

другой, из двора Фили Быкова. И пошла перекличка по всей дерев­не. «Что же это наш-то

se cala                                   bocejando        ah sim deixou de cantar

молчит? — подумал Игнатий, по­зёвывая. — Ах да, отпелся!» — вспомнил своего Семку Дударя,

                             galo      alcunha     galináceo  cortejador inventou                   tendo observado

большого черного петуха. Прозвище куриному волоките придумал Максим Соснин, наблюдая, как тот об­хаживал чужих кур. que este andava à roda das galinhas alheias

acertada alcunha  pegou                                                                                          tendo largado

Меткая кличка привилась сразу и в тот же день обле­тела всю деревню. Бабы-соседки, побросав работу и ре­бятишек, прибегали даже смотреть на куриного героя. Все, как одна, согласились:

é parecido como duas gotas

«Схож. Две капли — Семка Дударев!»   sósia                                        solteirão       dom juan  

Петух действительно походил на своего двойника, горюшкинского старого холостяка-бабника.

                     pavoneava-se      avançando       cor de fogo mancha

Он так же важ­но выступал, неся грудь вперед. Огненная подпалина на груди удивительно напоминала рыжую бороду Семена Дударева. А большой красный гребень, свалившийся на­бок,

   boné de soldado de infantaria   carmesim      cinta                                          serviço militar

— его пехотинскую фуражку с малиновым околышем, которую принес он с действительной, гордился ею и носил ухарски набекрень. arrojadamente  de lado

                                      batiam  ciumentos                                                              na presença

Семку Дударева нередко бивали ревнивые мужики. И надо же было так случиться, что на глазах

         alado                              se metesse           da casa de                         andar

у баб перна­тый Семка Дударь затесался на двор к Матвею Дымову, начал выхаживать вокруг

                                                                                                               remexeu     estrume

молодой курочки, пользующей­ся особым вниманием дымовского петуха. Порылся в на­возе,

                                                      insinuante

нашел красного дождевого червя и вкрадчиво по­звал: «Ко-ко-ко!»

                                                                    bajula                              afiada    

—  Это он Васьки Подгорного бабу, Дуньку, обхажи­вает! — заметила острая па язык Оришка.     —  Хи-хи-хи! — язвительно рассыпались бабы. de modo cáustico

—  Полушалок показывает, подарить обещается.      lenço           promete            

—  Ха-ха-ха!          tardinha         eira                              agita       lenço 

—  А выйдет баба по вечерку на гумно — возьмет свое, помашет полушалком под носом и сунет его обратно в карман.

—  Хе-хе-хе!        resistiu                       crista grande

Рыжая курочка не устояла, подбежала к гребнястому Семке Дударю. А тот действительно показал

     verme                começou a correr       crédula       tola

ей червяка, проглотил его и погнался за доверчивой дурочкой.

— Ко-ко-ко! — возмутился дымовский петух.

                                          censura              injuria

— А это Васька Подгорный ругает Дуньку, материт­ся, — пояснила Оришка к всеобщему бабьему удовольст­вию.

                                                            grito

Молодая курочка не слышала грозного окрика своего петуха. Белопёрый клювастый хозяин не

                                          crista vermelha           alcançou   eriçaram a penugem    

выдержал, погнался за красногребеённым Семкой. Нагнал. Расхохлились друг перед другом,

c/ saltar            irreconciliáveis                   penugem  penas       cristas    meios depenados

запрыгали два непримиримых врага. Полетели пух, перья. Из гребней, полуощипанных шей

                                                                                                  para casa

потекла кровь. Наумовский Семка Дударь не выдер­жал, побежал восвояси. За ним — дымовский белый петух.  dá-lhe

— Вложи ему, Подгорный!    perturbe

— Пущай не сомущает чужую бабу!

                                       guinchavam         suspiravam     esgotadas      rústicas        amadoras

— Хи-хи-хи!.. Ха-ха-ха! — визжали, кричали,  охали от изнеможения деревенские охотницы до зрелищ. espectáculos                                                                                                  receio

От души смеялись над своими петухами Игнатий и Матвей Дымов. Анна же сказала с опасением:

— Не приведи бог, ежели наш Семка найдет тропу к Быковым.

receio               deu-se                          atalho

Опасение Анны сбылось. Петух нашел тропу и туда. И дело не обошлось без кровавого

                                                                                                                         morrerem a rir

петушиного боя. Но ес­ли со двора Дымовых куриный Семка Дударь бежал всем курам на смех,

       meio     depenado                                                   alcançou                    

наполовину ощипанный, то над быков­ским петухом он одержал полную победу. Быковский пе­тух

                gordo                                            ágil        corajoso                                           

был стар, жирен и неловок. Семка — молод, увёртлив, смел. Он бросился на своего противника

                                             se defendeu                                           esperneando-se

так решительно, что тот только оборонялся, скоро ослаб и свалился, задры­гав лапками.

              irascível  impulsiva       num repente    atirou                  pedra      quebrou-lhe   

Бычиха, горячая и несдержанная, в сердцах запусти­ла в Семку камнем и перешибла ему лапу. Во двор к Нау­мовым она влетела ведьма ведьмой и набросилась на ни­чего не подозревавшую Евдокию Егоровну:

                     devasso                                                                                                   vagueie

— Ты своего распутника привяжи за хвост, чтобы он дома сидел, по чужим дворам не таскался и за чужими не волочился! arraste a asa

                devasso            ficou perplexa

— Какого распутника? — оторопела Егоровна.

— Петуха свово, Семку Дударя!

— А-а! — прыснула хозяйка. soltou uma risada

Смех ее взбесил Бычиху. enraiveceu

                       comprazedora                     fico

— Зубы моешь, потатчица? А я без петуха сиди? Что, мне своих кур, как корову, на чужой двор

para cobrição                                                                                    a espernear            a quem

на случку во­дить?.. Убил твой Семка мово петуха! Лежит на дворе, лапами дрыгает. И в кого

puxa

уродился твой Семка, такой б..., прости господи? Кажись, и хозяин в доме самостоя­тельный.

                                                                                                     chocou

— Ты что боронишь ни свое, ни чужое, дура? Игна­тий, что ли, его высиживал? — возмутилась Егоровна.                                                                                                                     tratante

— Игнатий ли, нет ли, а только чтобы твово Семки Дударя не было на моем дворе! Это варнак

                                      lutaram

какой-то, а не петух! Ну, подрались: петухи, известно. И меж мужика­ми по всячине бывает.

                                                           não se dá no mais fraco                   mais ainda

Подрались и разошлись. А упал который — лежачего не бьют. Нет, твоему мало того. Мой лежит,

            torce                                 arrancou com o bico

ногами сучит, а твой подбежал да еще глаз выклю­нул. Справедливо, скажи? Справедливо?

                                                                            coxeia 

—  Так ведь то петух. Ты его и спроси о том. Вон ко­выляет.

recuperá as forças

— Отдышится,  ты очки  купи ему,  баба, — пошутил через забор Матвей Дымов. — Он в своем

                                        será entendido

петушином деле и в очках сообразит. Потом в очках-то важнее станет.

                            atracaram-se                                                                olhos 

— А ты, две суседки сцепились, не встревай! А то я самому, как петуху, зенки-то повыцарапываю!.. arranco

И пошла, и пошла.

                                                                                                te livras

— Да отруби ты, Игнатий, нашему Семке голову: бе­ды с ним не оберешься, — посоветовала Анна. — Бычиха на всю деревню ославит ни за что. difamará

...Вспомнив все это, Игнатий улыбнулся и зажал себе рот, чтобы не захохотать.

                                                           forçado        rouquidão

У Быковых снова пропел петух, как-то надсадно, с хрипом.

 recuperou                                                                  engraçado        calma

«Отдышался, поет и без очков! А наш отпелся. Жаль: шутейный был покойный свет!»

          apareceu      respirando                                     voar        poleiros    deixadas à solta

Внизу завозилась, вздыхая, корова. С шумом начали слетать с нашестов осиротевшие куры. На коньке крыши чирикнул воробей, ему откликнулся другой, и пошел ве­селый птичий разговор.

Игнатий любил эту раннюю пору утра, когда молодое сильное тело отдохнуло за ночь, словно

revigorava

обновилось, и мы­сли возникали радостные, светлые. Вот и сегодня первое, о чем подумал, пробудившись, была не война, не то, что скоро надо идти в присутствие на призыв, а прославив­

                                                                                                     divertimento

шийся на все Горюшки петух Семка. Мелочь. Но сколько она вызвала забавы и смеха! Хватило

                                                     inofensivos     divertidos   embelezam    pobre

на всю деревню. Не эти ли мелочи, безобидные и забавные, скрашивают бедную радостями

                                                         encantadores

крестьянскую жизнь? Не потому ли они так милы и дороги?

Сегодня Игнатию особенно приятно было вспомнить и еще раз пережить эту веселую историю

                  ciumeira                                         habitual       de paz

петушиной рев­ности потому, что в ней было то обыденное, мирное, что, может быть, завтра придется покинуть и идти навстречу смерти. И ему вдруг стало так жалко все это простое, де­ревенское, с детства родное: и шумно вздыхающую коро­ву внизу, и гребущихся кур на дворе, и

этот ветхий сарай с соломенной крышей, под которой, как и вчера, встретил новый день, и избу с

                     mobília

ее небогатым убранством,  жалко не потому, что все это принадлежало ему, а потому, что без всего этого он не представлял себе жизни, своего счастья с Анной, которая лежала рядом и чему-то улыбалась во сне.   livrou-se                      alarmantes              compadeci-me 

«А ну все к черту! — отмахнулся Наумов от тревож­ных дум. — Разжалобился, а ведь еще и не

alistaram

забрили. Да и до того, как откроют присутствие, есть время. Подамся-ка я на реку, поживу еще

 livre       falcão

вольным соколом!» — решил он, осторожно снял со своей груди Аннину руку, тихонько вылез

     cortina            em bicos de pés               assoalho            

из полога, оделся, на цыпочках вышел по настилу к воротам взъезда и, минуя сени, спустился во

                     entrada               isco                    da popa     remo

двор. Из-под крылечка достал блесну, вскинул кормовое весло на плечо и направился не сразу на реку, а в Духово, к Заха­ру Красилышкову.

                                                                  braçada

Захар спал на дворе, в телеге, бросив в нее охапку се­на. Игнатий полюбовался, как сладко

fungava                                                  vara             beiral       limpa  vassoura  molhou

посапывал его друг, улыбнулся, снял с шеста из-под застрехи свежий веник, обмочил его в

gamela                         borrifar

колоде и начал слегка побрызгивать Захару на лицо и на голую грудь.

                                               ensonado                                          saída do lugar   sarapilheira   

Парень вскочил и, не разобрав спросонья, в чем дело, потянул на себя сбившуюся дерюжку. Игнатий не выдер­жал, расхохотался.

—  А я думал, и впрямь дождь.

—  Пошли, пока суд да дело, поездим по реке с блес­нами!

—  И то. Все равно сегодня не прясть-то, что бабы ни скажут.

                                                                            consertava   rampa     balsa

Друзья спустились к реке. Перевозчик Леднев не спал, чинил съезд на паром.

—  Здорово  ночевал,  дедушка  Миней! — поклонился Игнатий.

      passaram bem a noite?                                                              lúcios  correr atrás

—  Вы здорово ночевали! — Леднев приподнял картузишко.— За щуками погоняться изладились?tencionam

—  За ними.

— Бьется щука-то. Вы до Переметной заводи подайтесь, там хорошо берет. Я вчера во каких взял! — Старик широко развел руки.

Друзья пошли к лодке, но Миней остановил их:

                                                                                                     peles de bezerro   cortiça

— Иваныч, постой-ка. Чуть было и не забыл. Когда вы у меня из избёнки опойки да корьё заберете?

— Заберем на неделе.          embaraço              comida                               acender               

— Вы заберите, а то у меня утеснение с ними. Харч варить негде: печку-то топить боюсь, как бы

 de novo          pegar fogo

вдругоредь не запалить ваше артельное добро.

— Заберем,  заберем,  не  сомневайся,  дедушка Ми­ней, — успокоил Игнатий старика.

— В самом деле, что мы будем делать теперь с этим добром? — спросил Захар.

                                                  balsa está ilesa  peles                     ficou ileso

— Да сплавим, как и собирались. Сплоток цел, опой­ки тоже. Надо уцелевший лен перебрать. Вот сходим се­годня в присутствие и займёмся. estaremos ocupados

Помолчали.                                                                      pressinto

— Доведется ли заниматься-то, — вздохнул  Захар. — Сердцем чую: последний нонешний денечек. А жаль. Хо­телось бы своими глазами посмотреть, как удастся артель­ное дело.

— А мне Шошоля льготу обещал, — посмеялся Игна­тий.

— Ну, раз Шошоля — все. Поехали.

Друзья сели в лодку, поплыли. Миней с топором в ру­ке долго провожал их взглядом, любуясь,

      grupo                                                           superfície plana  

как клин мел­ких волн расходился по розовой глади Вилюги. На заре было так мирно и тихо, так

                           frescura 

хорошо в легкой прохладе, что ни о какой войне не хотелось и думать.